остью изменившиеся, мы видим целыми и невредимыми, как когда-то, и далекие горы, взморья, которые мы видели в поездках десятки лет назад, мы снова находим во всей их св..
Шнайдкинд. Можно отпечатать донесение под копирку и послать каждому правительству по экземпляру. Страмфест. Пустая трата бумаги. С тем же успехом можно посылать донесения в детский сад...
Где теперь, как нас мудрец наставил, Мертвый шар в пространстве раскален, Там в тиши величественной правил Колесницей светлой Аполлон...
Робертс медленно поднялся и стал между ними. - Победитель получит все, - угрюмо повторил Ривера. - Почему ты на этом настаиваешь? - спросил Дэнни. - Я побью вас. Дэнни начал было снимать пальто. Его менеджер знал, что это только комедия. Пальто почему-то не снималось, и Дэнни милостиво разрешил присутствующим успокоить себя. Все были на его стороне. Ривера остался в полном одиночестве. - Послушай, дуралей, - начал доказывать Келли. - Кто ты? Никто! Мы знаем, что в последнее время ты побил нескольких местных боксеров - и все. А Дэнни - классный боец. В следующем выступлении он будет оспаривать звание чемпиона. Тебя публика не знает. За пределами Лос-Анджелеса никто и не слыхал о тебе. - Еще услышат, - пожав плечами, отвечал Ривера, - после этой встречи. - Неужели ты хоть на секунду можешь вообразить, что справишься со мной? - не выдержав, заорал Дэнни. Ривера кивнул. - Да ты рассуди, - убеждал Келли. - Подумай, какая это для тебя реклама! - Мне нужны деньги, - отвечал Ривера. - Ты будешь драться со мной тысячу лет, и то не победишь,- заверил его Дэнни. - Тогда почему вы не соглашаетесь? - сказал Ривера. - Если деньги сами идут к вам в руки, чего же от них отказываться? - Хорошо, я согласен! - с внезапной решимостью крикнул Дэнни.-Я тебя до смерти исколочу на ринге, голубчик мой! Нашел с кем шутки шутить! Пишите условия, Келли. Победитель получает всю сумму. Поместите это в газетах. Сообщите также, что здесь дело в личных счетах. Я покажу этому младенцу, где раки зимуют! Секретарь Келли уже начал писать, когда Дэнни вдруг остановил его. - Стой! - Он повернулся к Ривере. - Когда взвешиваться? - Перед выходом, - последовал ответ. - Ни за что на свете, наглый мальчишка! Если победитель получает все, взвешиваться будем утром, в десять. - Тогда победитель получит все? - переспросил Ривера. Дэнни утвердительно кивнул. Вопрос был решен. Он выйдет на ринг в полной форме. - Взвешиваться здесь, в десять, - продиктовал Ривера. Перо секретаря снова заскрипело. - Это, значит, лишних пять фунтов, - недовольно заметил Робертс Ривере. - Ты пошел на слишком большую уступку. Продул бой. Дэнни будет силен, как бык. Дурень ты! Он наверняка тебя побьет. Даже малейшего шанса у тебя не осталось. Вместо ответа Ривера бросил на него холодный, ненавидящий взгляд. Он презирал даже этого гринго, которого считал лучшим из всех.
IV
Появление Риверы на ринге осталось почти незамеченным. В знак приветствия раздались только отдельные жидкие хлопки. Публика не верила в него. Он был ягненком, отданным на заклание великому Дэнни. Кроме того, публика была разочарована. Она ждала эффектного боя между Дэнни Уордом и Биллом Карти, а теперь ей приходилось довольствоваться этим жалким маленьким новичком. Неодобрение ее выразилось в том, что пари за Дэнни заключались два, даже три против одного.
... В связи с этим я опустил главный отрывок, где дано было изображение острова Нордерней и немецкой знати. Отдел об Англии сокращен более чем вдвое; все это относилось к тогдашней политике. Те же побуждения заставили меня отказаться от ряда глав в отделе "Италия", написанном в 1828 году. И все же, сказать правду, мне пришлось бы пожертвовать всем этим отделом, если бы я вздумал по таким же соображениям воздерживаться от всего, касающегося католической церкви. Однако я не мог позволить себе не устранить одну, слишком резкую, часть, чрезмерно отдававшую ворчливым протестантским ______________________ 1 "Путевых картин" (нем.). 6 рвением, оскорбляющим вкус веселой Франции. В Германии такое рвение ни в коем случае не могло считаться неуместным, ибо в качестве протестанта я имел возможность наносить обскурантам и Тартюфам вообще и немецким фарисеям и саддукеям в частности удары гораздо более верные, чем если бы я говорил как философ. Однако, чтобы читатели, вздумав сопоставить перевод с подлинником, не могли на основании этих сокращений обвинять меня в чрезмерных уступках, я объяснюсь с полной определенностью по этому вопросу. Книга эта, за исключением нескольких страниц, написана до Июльской революции. В эти годы политический гнет установил в Германии всеобщее глухое безмолвие; умы впали в летаргию отчаяния, и человек, все же осмелившийся заговорить, вынужден был высказаться с тем большей страстностью, чем более он отчаялся в победе свободы и чем яростнее партия духовенства и аристократии неистовствовала против него...
