Околь бурыги, посыпаясь белой пылью, валялся черно-рыжий пестун. По спине пробежала радостью волнующая дрожь, коленки опустились и задели за валежник...
Что он в эту минуту думает, не знает даже Чанг, лежащий на полу возле нетопленного камина, из которого всю ночь пахло морской свежестью. Чангу известно то..
Он гордо приблизился к императору и поклонился, хотя с его нарядом ему было неудобно кланяться. - Что ты сделал? - спросил его император. - Летал в небесах, государь, - ответил человек...
Дэнни сделал все от него зависящее, но Ривера при счете восемь, а не девять неожиданно проскочил под канат и вошел в клинч. Судья опять захлопотал, отводя Риверу так, чтобы Дэнни мог ударить его, и предоставляя любимцу все преимущества, какие только может предоставить пристрастный судья. Но Ривера продолжал держаться, и туман в его мозгу рассеялся. Все было в порядке вещей. Эти ненавистные гринго бесчестны все до одного! Знакомые видения снова пронеслись перед ним: железнодорожные пути в пустыне; жандармы и американские полисмены; тюрьмы и полицейские застенки; бродяги у водокачеквся его страшная и горькая одиссея после Рио-Бланко и забастовки. И в блеске и сиянии славы он увидел; великую красную Революцию, шествующую по стране. Винтовки! Вот они здесь, перед ним! Каждое ненавистное лицо - винтовка. За винтовки он примет бой. Он сам винтовка! Он сам - Революция! Он бьется за всю Мексику! Поведение Риверы стало явно раздражать публику. Почему он не принимает предназначенной ему трепки? Ведь все равно он будет побит, зачем же так упрямо оттягивать исход? Очень немногие желали удачи Ривере, хотя были и такие. На каждом состязании немало людей, которые ставят на темную лошадку. Почти уверенные, что победит Дэнни, они все же поставили на мексиканца четыре против десяти и один против трех. Большинство из них, правда, ставило на то, сколько раундов выдержит Ривера. Бешеные суммы ставили на то, что он не продержится и до шестого или седьмого раунда. Уже выигравшие эти пари, теперь, когда их рискованное предприятие окончилось так благополучно, на радостях тоже аплодировали фавориту. Ривера не желал быть побитым. В восьмом раунде его противник тщетно пытался повторить апперкот. В девятом Ривера снова поверг публику в изумление. Во время клинча он легким быстрым движением отодвинулся от противника, и правая рука его ударила в узкий промежуток между их телами. Дэнни упал, надеясь уже только на спасительный счет. Толпа обомлела. Дэнни стал жертвой своего же собственного приема. Знаменитый апперкот правой теперь обрушился на него самого. Ривера не сделал попытки схватиться с ним, когда он поднялся при счете "девять". Судья явно хотел застопорить схватку, хотя, когда ситуация была обратной и подняться должен был Ривера, он стоял, не вмешиваясь. В десятом раунде Ривера дважды прибег к апперкоту, то есть нанес удар "правой снизу" от пояса к подбородку противника. Бешенство охватило Дэнни. Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, но он вернулся к своим свирепым приемам. Несмотря на ураганный натиск, ему не удалось вывести Риверу из строя, а Ривера умудрился среди этого вихря, этой бури ударов три раза кряду положить Дэнни. Теперь Дэнни оживал уже не так быстро, и к одиннадцатому раунду положение его стало очень серьезным. Но с этого момента и до четырнадцатого раунда он демонстрировал все свои боксерские навыки и качества, бережливо расходуя силы. Кроме того, он прибегал к таким подлым приемам, которые известны только опытному боксеру.
... Windless days bothered him
however; the peasants have nothing to grind with, and the infected air stays
over the city, whereby the sanitary condition is worsened. But Pyotr
Yevseyevich bore his anxiety not as a suffering but as a concerned necessity
which occupies the entire soul by its meaning and thereby makes the burden
of one's own life imperceptible. At the moment, Pyotr Yevseyevich was a
little worried for a locomotive that was hauling up some rough freights with
sharp, stifled wisps of steam which reached at Pyotr Yevseyevich's tense
feelings. Pyotr Yevseyevich stopped and with a helpful compassion imagined
the ordeal of a machine pushing the stagnation of sedimentary weight forward
and uphill.
"If only nothing bursts in the couplings," Pyotr Yevseyevich whispered,
grinding his teeth between the itching gums. "And if only there is enough
fire, it has to burn the water! Let it be patient, it's not far until the
end now..."
The locomotive slithered up slope with screeching rims but did not give
in to the cars that stuck to the rails. Suddenly the locomotive started
giving out frequent and worried honking, asking for the way through.
Apparently the semaphore was closed and the engine-driver was afraid that he
would not be able to start the train up the slope after a stop.
"Oh my God, and what is going on!" Pyotr Yevseyevich exclaimed and,
smitten with sorrow, energetically set out to the station in order to
examine the accident.
The locomotive gave three whistles, meaning stop, while Pyotr
Yevseyevich found a total calmness reign at the station. He sat down in the
third class waiting hall and began to torment himself: "Where is the State?"
he thought. "Where can its automatic order be found?"
"Shchepotko!" the agent on duty shouted to the train marshall...
