Дон Диего Дон Ариас, умолкни И навсегда заметь себе, Что, если стены могут слышать {1},..
- Слушайте, - произнес он с неожиданным вдохновением, и его голос упал до заговор- щического шепота. Альберт Уилья..
ом и не привели к открытию каких-либо неизведанных земель, между тем как некоторые этапы нашего паломничества в страну Востока, сопряженные с отказом от банальных удо..
- Я чувствую в нем первобытную силу. Это дикий волк, гремучая змея, приготовившаяся к нападению, ядовитая сколопендра! - сказал Ареллано. - Он сама революция, ее дух, ее пламя, - подхватил Вэра, - он воплощение беспощадной, неслышно разящей мести. Он ангел смерти, неусыпно бодрствующий в ночной тиши. - Я готова плакать, когда думаю о нем, - сказала Мэй Сэтби. - У него нет друзей. Он всех ненавидит. Нас он терпит лишь потому, что мы - путь к осуществлению его желаний. Он одинок, слишком одинок... - Голос ее прервался сдавленным всхлипыванием, и глаза затуманились. Времяпрепровождение Риверы и вправду было таинственно. Случалось, что его не видели в течение недели. Однажды он отсутствовал месяц. Это неизменно кончалось тем, что он возвращался и, не пускаясь ни в какие объяснения, клал золотые монеты на конторку Мэй Сэтби. Потом опять отдавал Хунте все свое время - дни, недели. И снова, через неопределенные промежутки, исчезал на весь день, заходя в помещение Хунты только рано утром и поздно вечером. Однажды Ареллано застал его в полночь за набором; пальцы у него были распухшие, рассеченная губа еще кровоточила.
II
Решительный час приближался. Так или иначе, но революция зависела от Хунты, а Хунта находилась в крайне стесненных обстоятельствах. Нужда в деньгах ощущалась острее, чем когда-либо, а добывать их стало еще трудней. Патриоты отдали уже все свои гроши и больше дать не могли. Сезонные рабочие - беглые мексиканские пеоны - жертвовали Хунте половину своего скудного заработка. Но нужно было куда больше. Многолетний тяжкий труд, подпольная подрывная работа готовы были принести плоды. Время пришло. Революция была на чаше весов. Еще один толчок, последнее героическое усилие, и стрелка этих весов покажет победу. Хунта знала свою Мексику. Однажды вспыхнув, революция уже сама о себе позаботится. Вся политическая машина Диаса рассыплется, как карточный домик. Граница готова к восстанию. Некий янки с сотней товарищей из организации "Индустриальные рабочие мира" только и ждет приказа перейти ее и начать битву за Нижнюю Калифорнию. Но он нуждается в оружии. В оружии нуждались все - социалисты, анархисты, недовольные члены профсоюзов, мексиканские изгнанники, пеоны, бежавшие от рабства, разгромленные горняки Кер д'Ален и Колорадо, вырвавшиеся из полицейских застенков и жаждавшие только одного - как можно яростнее сражаться, и, наконец, просто авантюристы, солдаты фортуны, бандиты - словом, все отщепенцы, все отбросы дьявольски сложного современного мира. И Хунта держала с ними связь. Винтовок и патронов, патронов и винтовок! - этот несмолкаемый, непрекращающийся вопль несся по всей стране. Только перекинуть эту разношерстную, горящую местью толпу через границу - и революция вспыхнет. Таможня, северные порты Мексики будут захвачены. Диас не сможет сопротивляться. Он не осмелится бросить свои основные силы против них, потому что ему нужно удерживать юг. Но пламя перекинется и на юг.
Клянусь вам, редко видел свет, Чтоб можно было с юных лет В такую святость облачиться! Про вас весь город говорит, Как о затворнице прекрасной, Чей строгий дух и разум ясный Над всеми прочими царит. Вам скажет каждый человек, Что мир чрез вас преобразился, Что Рим Валенсией затмился И золотой вернулся век; Что в вас одной заключена Вся прелесть, вся краса, земная, Что красота и жизнь такая Одним лишь ангелам дана. Никто из молодых людей На вас поднять не смеет взгляда; Святая жизнь для вас ограда От легкомысленных затей.
Леонарда
Все будет, Марта, милый друг, Как порешит господь, не так ли? Мирская слава - вспышка пакли: Пылает миг - и гаснет вдруг. Я не хочу греметь в веках, Былую доблесть воскрешая, Как Артемисия, вкушая Уже похолодевший прах, Иль уподобиться другим, Той, что надменно умирала, Но посмотреть не пожелала, Как чудище вступает в Рим; Иль той жене, что очертила Тень мужа углем на стене И после с мертвым наравне Ее благоговейно чтила. Я жажду только одного, Меня влечет одно призванье - Нести достойно вдовье званье; И мне не надо никого...
