Робинзон Крузо страдал нехваткой воображения по сравнению с Джонни Полом. Всех ребят из Четырнадцатого округа по-прежнему осеняет некая аура. Они не были изобретены или придуманы...
Очень многое в традиционно структуралистской теории повествования основывается на простых формах, и здесь можно вспомнить работу Проппа об основны..
остью изменившиеся, мы видим целыми и невредимыми, как когда-то, и далекие горы, взморья, которые мы видели в поездках десятки лет назад, мы снова находим во всей их св..
Улыбающееся лицо Дэнни вплотную приблизилось к лицу Риверы. Публика взвыла при этом проявлении истинно спортивного духа: с противником он встретился, как с родным братом. Губы Дэнни шевелились, и публика, истолковывая неслышные ей слова как благожелательное приветствие, снова разразилась восторженными воплями. Только Ривера расслышал сказанное шепотом. - Ну ты, мексиканский крысенок, -прошипел Дэнни, не переставая улыбаться, - сейчас я вышибу из тебя дух! Ривера не шевельнулся. Не встал. Его ненависть сосредоточилась во взгляде. - Встань, собака! - крикнул кто-то с места. Толпа начала свистеть, осуждая его за неспортивное поведение, но он продолжал сидеть неподвижно. Новый взрыв аплодисментов приветствовал Дэнни, когда тот шел обратно. Едва Дэнни разделся, послышались восторженные охи и ахи. Тело у него было великолепное - гибкое, дышащее здоровьем и силой. Кожа белая и гладкая, как у женщины. Грация, упругость и мощь были воплощены в нем. Да он и доказал это во множестве боев. Все спортивные журналы пестрели его фотографиями. Словно стон пронесся по залу, когда Спайдер Хэгерти помог Ривере стащить через голову свитер. Смуглая кожа придавала его телу еще более худосочный вид. Мускулы у него были, но значительно менее эффектные, чем у его противника. Однако публика не разглядела ширины его грудной клетки. Не могла она также угадать, как мгновенно реагирует каждая его мускульная клеточка, не могла угадать неутомимости Риверы, утонченности нервной системы, превращавшей его тело в великолепный боевой механизм. Публика видела только смуглокожего восемнадцатилетнего юношу с еще мальчишеским телом: Другое дело - Дэнни! Дэнни было двадцать четыре года, и его тело было телом мужчины. Контраст этот еще больше бросился в глаза, когда они вместе стали посреди ринга, выслушивая последние инструкции судьи. Ривера заметил Робертса, сидевшего непосредственно за репортерами. Он был пьянее, чем обычно, и речь его соответственно была еще медлительнее. - Не робей, Ривера, - тянул Роберте. - Он тебя не убьет, запомни это. Первого натиска нечего пугаться. Защищайся, а потом иди на клинч. Он тебя особенно не изувечит. Представь себе, что это тренировочный зал. Ривера и виду не подал, что расслышал его слова. - Вот угрюмый чертенок! - пробормотал Роберте, обращаясь к соседу. - Какой был, такой и остался. Но Ривера уже не смотрел перед собой обычным, исполненным ненависти взглядом. Бесконечные ряды винтовок мерещились ему и ослепляли его. Каждое лицо в зале до самых верхних мест ценою в доллар превратилось в винтовку. Он видел перед собой мексиканскую границу, бесплодную, выжженную солнцем; вдоль нее двигались оборванные толпы, жаждущие оружия. Встав, он продолжал ждать в своем углу. Его секунданты уже пролезли под канаты и унесли с собой брезентовый стул. В противоположном углу ринга стоял Дэнни и смотрел на него. Загудел гонг, и бой начался. Публика выла от восторга. Никогда она не видела столь внушительного начала боя.
Я хотел выявить конкретное лицо, распорядившееся моей судьбой. Обнаружить реальный первоисточник моей неудачи.
-- А вам приходилось каяться? -- Еще бы. Сколько угодно. Это мое обычное состояние.
На первой же стадии внушал молодому автору: -- Старик, это безнадежно! Не пойдет... -- Но ведь печатаете же бог знает что!.. Да, мы печатали бог знает что! Не мог же я увольняться из-за каждого бездарного рассказа, появлявшегося в "Костре"!..
Потом им дают на рецензию современного автора. Да еще и не вполне официального. И тогда наши критики закатывают рукава. Мобилизуют весь свой талант, весь ум, всю обьективность. И с этой вершины голодными ястребами кидаются на добычу. Им скомандовали -- можно! Им разрешили показать весь свой ум, весь талант, всю меру безопасной обьекривности. [ЛД: цф.Разин] Урбан написал справедливую рецензию. Написал ее так, будто моя книга уже вышла. И лежит на прилавке. И вокруг лежат еще более замечательне сочинения, на которе я должен равняться. То есть Урбан написал рецензию как страстный борец за вечне истины. [...] Урбан страшно оживился: -- Знаете, интересная рукопись побуждает к высоким требованиям. А бездарная -- наоборот... Ясно, думаю. Бездарная рукопись побуждает к низким требованиям. В силу этих требований ее надо одобрить, издать. Интересная -- побуждае к высоким требованиям. С высоты этих требований ее надлежит уничтожить.
На досуге я пытался уяснить, кто же имеет реальне шансы опубликоваться. Выявил семь категорий: 1. Знаменитый автор, видный литературный чиновник, само имя которого является пропуском. (Шансы -- сто процентов). 2. Рядовой официальный профессионал, личный друг Сахарнова. (Шансы -- семь из десяти). 3. Чиновник параллельного ведомства, с которым необходимо жить дружно. (Пять из десяти). 4. Неизвесный автор, чудом создавший произведение, одновременно талантливое и конььюнктурное. (Четыре из десяти). 5. Неизвестный автор, создавший бездарное конььюнктурное произведение (Три из десяти). 6. Прост талантливый автор...
