..При посадке картофеля на тощих
почвах селитру можно засыпать прямо в ямки..." Мы вам посадим! Мы вас
проучим, молодой человек! А это что за фраза: "...
Вовсе нет, ты гордишься. Андрокл. Чем, любимая? Мегера. Всем. Тем, что превратил меня в рабыню, а себя в посмешище. Разве это честно? Из-за твоих смиренных речей да повадок, с..
A rough wooden
bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down.
Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a
diffic..
--------------------------------------------------------------- Изд. "Правда", 1984 г. OCR Палек, 1998 г. ---------------------------------------------------------------
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Не знаю, право, с чего начать, хотя иногда, в шутку, я сваливаю всю вину на Чарли Фэрасета. У него была дача в Милл-Вэлли, под сенью горы Тамальпайс, но он жил там только зимой, когда ему хотелось отдохнуть и почитать на досуге Ницше или Шопенгауэра. С наступлением лета он предпочитал изнывать от жары и пыли в городе и работать не покладая рук. Не будь у меня привычки навещать его каждую субботу и оставаться до понедельника, мне не пришлось бы пересекать бухту Сан-Франциско в это памятное январское утро. Нельзя сказать, чтобы "Мартинес", на котором я плыл, был ненадежным судном; этот новый пароход совершал уже свой четвертый или пятый рейс на переправе между Саусалито и Сан-Франциско. Опасность таилась в густом тумане, окутавшем бухту, но я, ничего не смысля в мореходстве, и не догадывался об этом. Хорошо помню, как спокойно и весело расположился я на носу парохода, на верхней палубе, под самой рулевой рубкой, и таинственность нависшей над морем туманной пелены мало-помалу завладела моим воображением. Дул свежий бриз, и некоторое время я был один среди сырой мглы -- впрочем, и не совсем один, так как я смутно ощущал присутствие рулевого и еще кого-то, по-видимому, капитана, в застекленной рубке у меня над головой. Помнится, я размышлял о том, как хорошо, что существует разделение труда и я не обязан изучать туманы, ветры, приливы и всю морскую науку, если хочу навестить друга, живущего по ту сторону залива. Хорошо, что существуют специалисты -- рулевой и капитан, думал я, и их профессиональные знания служат тысячам людей, осведомленным о море и мореплавании не больше моего. Зато я не трачу своей энергии на изучение множества предметов, а могу сосредоточить ее на некоторых специальных вопросах, например -- на роли Эдгара По в истории американской литературы, чему, кстати сказать, была посвящена моя статья, напечатанная в последнем номере "Атлантика". Поднявшись на пароход и заглянув в салон, я не без удовлетворения отметил, что номер "Атлантика" в руках у какого-то дородного джентльмена раскрыт как раз на моей статье. В этом опять сказывались выгоды разделения труда: специальные знания рулевого и капитана давали дородному джентльмену возможность -- в то время как его благополучно переправляют на пароходе из Саусалито в Сан-Франциско -- ознакомиться с плодами моих специальных знаний о По. У меня за спиной хлопнула дверь салона, и какой-то краснолицый человек затопал по палубе, прервав мои размышления. А я только что успел мысленно наметить тему моей будущей статьи, которую решил назвать "Необходимость свободы.
... Так же, как те господа адвокаты и фабриканты носили под своими сорочками и фраками якобы скрытого в их груди волка, так же и этот волк якобы скрыто носил в своей крепкой, покрытой шерстью груди упрятанного в ней человека, разнородные чувства, мелодии Моцарта и тому подобное. Стараясь учитывать необычные обстоятельства ангажемента и идти навстречу ожиданиям публики, смышленый предприниматель (который давно знал, что даже самые дикие звери не бывают такими капризными, опасными и непредсказуемыми, как публика) придал клетке несколько диковинный вид, развесив в ней несколько эмблем с изображением человековолка. Это была такая же клетка, как и все остальные, с железной решеткой и ворохом соломы на полу, но на одной из ее стен висело великолепное зеркало в стиле ампир, а посередине клетки было поставлено маленькое пианино с открытой клавиатурой, и наверху, на его слегка пошатывающемся корпусе, стоял гипсовый бюст короля поэтов Гете. В самом звере, который пробудил в людях столько любопытства, совсем не было заметно чего-либо привлекательного. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть обычный степной волк, lupus campestris. Чаще всего он неподвижно лежал в углу, подальше от зрителей, покусывал свои передние лапы и глядел перед собой пристальным взглядом, как будто перед ним вместо прутьев решетки была одна лишь необъятная степь. Иногда он вставал и несколько раз прохаживался туда-сюда по клетке, тогда на неровном полу покачивалось пианино и наверху вместе с ним встревоженно покачивался гипсовый король поэтов. До посетителей зверю было мало дела и, надо сказать, что на большинство из них его внешний вид действовал скорее разочаровывающим образом. Однако и относительно того, как он выглядел, имелись разные суждения. Многие говорили, что это четвероногое создание всего лишь самая обычная, не имеющая никакого выражения зверюга, тупоумный заурядный волк и все тут, и что "степной волк" это вообще не зоологическое понятие...
