Афоризмы и цитаты:

Русскоязычные:

—	Лучше пусть я буду пеплом и пылью! Пусть лучше иссякнет мое пламя в ослепительной вспышке, чем плесень задушит его!

—	Факт, для того чтобы быть правдивым, должен копировать Вымысел.

—	Алкоголизм - это порождение варварства - мертвой хваткой держит человечество со времен седой и дикой старины и собирает с него чудовищную дань, пожирая молодость, подрывая силы, подавляя энергию, губя лучший цвет рода людского.

—	Нельзя уподобляться бездумному флюгеру, который поворачивается при малейшем ветерке.

—	Самая глупая женщина сладит с умным мужчиной, но с дураком сладит лишь самая умная.

—	Дело вовсе не в том, красива ли она. И даже не в том, интересно ли с ней общаться. Просто у нее есть ЭТО. Некоторым женщинам достаточно один раз пройти по улице, чтобы остаться в памяти мужчины навсегда.

Цитата из повести Джека Лондона. Белый клык (White Fang), 1906г.

С особенной яростью и жестокостью Северная глушь ломает упорство человека, потому что человек - самое мятежное существо в мире, потому что человек всегда восстает против ее воли, согласно которой всякое движение в конце концов должно прекратиться. Волки - это сухопутные акулы. - (Билл) Кто боится порки, тот все равно что выпорот. - (Генри) Голод и ярость обычно сопутствуют друг другу. Ими владела любовь - чувство еще более суровое и жестокое, чем голод. - (о стае волков) Исхода борьбы с живым существом никогда нельзя знать заранее. Плотные стены пещеры, резкие толчки носом, которыми наделяла волчонка мать, сокрушительный удар ее лапы, неутоленный голод выработали в нем уверенность, что не все в мире дозволено, что в жизни существует множество ограничений и запретов. И эти ограничения и запреты были законом. Повиноваться им - значило избегать боли и всяких жизненных осложнений. Вещи бывают живые - и неживые. И живых вещей надо остерегаться. Неживые всегда остаются на месте, а живые двигаются, и никогда нельзя знать заранее, что они могут сделать. Жизнь достигает своих вершин в те минуты, когда все ее силы устремляются на осуществление поставленных перед ней целей. Цель жизни - добыча. Сущность жизни - добыча. Жизнь питается жизнью. Все живое в мире делится на тех, кто ест, и тех, кого едят. И закон этот говорил: ешь, или съедят тебя самого. Жизнь - это неутомимая жажда насыщения, а мир - арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследует друг друга, охотится друг за другом, поедает друг друга; арена, где льется кровь, где царит жестокость, слепая случайность и хаос без начала и конца.

Цитата из романа Джека Лондона. Сердца трех, 1916г.

По мере того как кинематограф становился наиболее популярной формой развлечения во всем мире, запас фабул и интриг, накопленный мировой беллетристикой, стал быстро истощаться. Какая-нибудь одна кинокомпания с помощью двух десятков режиссеров способна экранизировать все литературное наследие Шекспира, Бальзака, Диккенса, Скотта, Золя, Толстого и десятков менее плодовитых писателей. А поскольку на свете сотни кинокомпаний, нетрудно сообразить, как скоро они могут столкнуться с нехваткой сырья, из которого фабрикуют кинокартины. Право на экранизацию всех романов, рассказов и пьес, издаваемых или подлежащих изданию определенными издательствами или лицами, уже давно куплено и зафиксировано договорами; если же попадается материал, право собственности на который истекло за давностью лет, то он экранизируется с такой же быстротой, с какой матросы, очутившись на берегу, усеянном золотым песком, набросились бы на самородки. Тысячи сценаристов - точнее будет сказать десятки тысяч, ибо нет такого мужчины, женщины или младенца, которые не считали бы себя вполне созревшими для написания сценария, - итак, десятки тысяч сценаристов рыщут по литературе (как охраняемой авторским правом, так и не охраняемой) и хватают журналы чуть ли не из машины, в надежде поживиться какой-нибудь новой сценкой, фабулой или историйкой, придуманной их собратьями по перу. Справедливость требует отметить, что совсем недавно, в те дни, когда сценаристов еще не очень уважали, они надрывались в поте лица за пятнадцать-двадцать долларов в неделю, а случалось, что прижимистые директоры платили им и поштучно: десять-двадцать долларов за сценарий, да еще в пятидесяти случаях из ста не выдавали сценаристам и тех грошей, которые им причитались; бывало и так, что товар, украденный сценаристами, в свою очередь, крали у них не менее бессовестные и беззастенчивые люди, работающие в штате. Так было только вчера, а сегодня я знаю сценаристов, которые имеют по три машины и по два шофера, которые посылают своих детей в самые дорогие школы и вообще обладают устойчивой платежеспособностью. В значительной мере именно из-за нехватки беллетристического сырья и начали ценить и уважать сценаристов. На них появился спрос, они получили признание, их стали лучше оплачивать, а от них требовать продукцию более высокого качества. Начались новые поиски материала, выразившиеся, в частности, в попытке завербовать известных писателей для работы в качестве сценаристов. Но то, что человек написал двадцать романов, еще не может служить ручательством, что он способен написать хороший сценарий. Как раз наоборот: очень быстро обнаружилось, что успех в беллетристике - верная гарантия провала на экране. Но тут на сцене появляются хозяева кинокомпаний. Разделение труда - прежде всего. И вот, связавшись с могущественными газетными объединениями или с отдельными лицами, как это имело место в данном случае, - я имею в виду "Сердца трех", - они заказывают высококвалифицированным сценаристам (даже ради спасения собственной жизни не сумевшим бы написать роман) сценарий, который романисты (даже ради спасения собственной жизни не сумевшие бы написать сценарий) превращают затем в роман. Итак, является м-р Чарльз Годдард к некоему Джеку Лондону [...] Первые несколько эпизодов он написал на своем ранчо в Лунной долине. Но писал он быстрее, чем я, и закончил свои пятнадцать эпизодов на много недель раньше меня. Да не введет вас в заблуждение слово "эпизод". На первый эпизод ушло три тысячи футов пленки. А на последующие четырнадцать - по две тысячи футов на каждый. В каждом эпизоде около девяноста сцен, что составляет в общем около тысячи трехсот сцен. Итак, мы работали параллельно, каждый над своим куском. Когда я писал какую-то главу, я, естественно, не мог принимать в расчет того, что происходит в следующей или через двенадцать глав, так как я этого не знал. Не знал этого и м-р Годдард. Отсюда неизбежные последствия: нельзя сказать, чтобы повествование в "Сердцах трех" отличалось особой последовательностью, хотя, оно, безусловно, не лишено логики. М-р Годдард - мастер по части развития действия и гений по части быстроты. Развитие действия нимало не волнует его. "Изобразить", - спокойно указывает он в авторской ремарке киноактеру. Очевидно, актер "изображает", ибо м-р Годдард тут же начинает нагромождать одно действие на другое. "Изобразить горе!" - приказывает он, или "печаль", или "гнев", или "искреннее сочувствие", или "желание убить", или "стремление покончить жизнь самоубийством". Вот и все. Так и должно быть - иначе, когда же он завершил бы работу и написал свои тысячу триста сцен? Но можете себе представить, каково пришлось мне, несчастному, который не мог ограничиться волшебным словом "изобразить", а должен был описать - и притом весьма подробно - все те настроения и положения, которые одним росчерком пера наметил м-р Годдард! Черт побери! Диккенсу не казалось чрезмерным излишеством потратить тысячу слов на описание и возможно более тонкую обрисовку горестных переживаний того или иного из своих героев. А вот м-р Годдард говорит: "Изобразить", - и рабы киноаппарата делают все, что нужно. В свое время я написал не один приключенческий роман, но во всех них вместе взятых вы не найдете столь стремительного развития действия, как в "Сердцах трех". Зато теперь я знаю, почему так популярен кинематограф. [...] Я теперь знаю, почему какая-нибудь напыщенная агитационная речь может привлечь куда больше голосов, чем самый прекрасный и доблестный поступок или замысел государственного деятеля. Переделка сценария м-ра Годдарда в роман была для меня интересным опытом - и весьма поучительным. Эта работа по-новому осветила давно продуманные мною социологические обобщения, подвела под них новую основу и укрепила их. После этой попытки испробовать свои силы как писатель в новой для себя области я стал понимать душу народа в его массе глубже, чем понимал до сих пор, и осознал - полнее, чем когда-либо, - каким высоким искусством жеста и мимики должен владеть демагог, привлекающий голоса избирателей на свою сторону благодаря своему умению играть на коллективной душе масс. Если в основе этой авантюры, именуемой "Сердца трех", лежит сотрудничество, я восхищен идеей сотрудничества. Но только - увы! - боюсь, что такого коллегу, как м-р Годдард, можно встретить не чаще, чем одного на миллион. Мы ни разу не перебросились даже словом, у нас не было ни одного спора, ни единой дискуссии. Но в таком случае я, должно быть, и сам - не коллега, а мечта! Разве я не позволил ему - без единого намека на жалобу или возражение - "изображать" все, что ему заблагорассудится, на протяжении 15 эпизодов сценария, 1300 сцен и 31000 футов пленки, а затем 111000 слов, составивших роман? И все-таки теперь, когда я кончил сей труд, я очень был бы рад, если бы не начинал его, - по одной простой причине: мне хотелось бы самому прочесть книгу и посмотреть, как она читается. Он (Генри Морган) весьма заботился о своей фигуре и, слава богу, до самой смерти сохранил тонкую талию. В этом отношении он оставил нам хорошее наследство. А вот сокровища его мы, Морганы, так и не нашли; впрочем, тонкая талия, которую он нам завещал, дороже всех рубинов. Родовая черта, - говоря языком биологов, которому научили меня профессора. (Френсис Морган) Деньги, как и молодость, не знают преград. Если женщина замешана в делах мужчин, то вместе с ней появляются опасность и деньги. - Оставь ты в покое ящик, Педро, - со смехом сказал ему один из жандармов. - Тебе же заплатили два песо за то, чтобы ты был честен. Помощник начальника тюрьмы вздохнул, отошел на несколько шагов, присел, снова посмотрел на ящик и опять вздохнул. Разговор не клеился. Жандармы то и дело поглядывали на ящик. [...] - А знаете, я, пожалуй, готов отдать одно из этих двух песо, только бы узнать, что в ящике. (Педро Зурита, помощник начальника тюрьмы) - А вот и Игнасио! - воскликнул Рафаэль, приветствуя вошедшего тюремщика, опухшие глаза которого были явным доказательством того, что он только-только встал после сиесты [9]. - Ему ведь не платили за то, чтобы он был честным. Иди сюда, Игнасио, удовлетвори наше любопытство и скажи нам, что в этом ящике. - А я почем знаю? - ответил Игнасио, хлопая глазами и глядя на предмет всеобщего внимания. - Я только сейчас проснулся. - Значит, тебе не платили за то, чтобы ты был честным? - спросил Рафаэль. - Всемилостивая матерь божья, да кто же мне станет платить за честность! - воскликнул тюремщик. - В таком случае возьми вон там топор и вскрой ящик, - довел свою мысль до конца Рафаэль. - Мы этого сделать не можем: ведь Педро должен поделиться с нами своими двумя песо, значит, нам тоже заплатили за честность. Вскрывай ящик, Игнасио, а не то все мы помрем от любопытства. - Мы только посмотрим, только посмотрим, - в волнении пробормотал Педро, когда Игнасио поддел одну из досок острием топора. - Потом мы снова закроем ящик и... Да просунь же туда руку, Игнасио! Ну, что там такое, а?.. На что похоже? Игнасио долго дергал и вытягивал что-то; наконец, показалась его рука, в которой был зажат картонный футляр. - Ага! Доставай аккуратно: ведь придется обратно класть, - предупредил его Педро. Когда футляр и бесчисленные обертки были сняты, жандармы увидели большую бутылку с рисовой водкой. - Вот так упаковка! - в изумлении пробормотал Педро. - Должно быть, очень хорошее виски, раз его хранят с такими предосторожностями. - Американское! - вздохнул другой жандарм. - Только один раз в Сантосе мне довелось попробовать американского виски. Замечательная штука! Такая у меня сразу появилась от него храбрость, что я выскочил прямо на арену во время боя быков и с голыми руками бросился на разъяренного быка. Правда, бык меня сшиб, но на арену-то я все-таки прыгнул! Педро взял бутылку и хотел было отбить горлышко. - Стой! - воскликнул Рафаэль. - Тебе же заплатили за то, чтоб ты был честным. - Заплатить-то заплатили, да разве тот, кто дал мне деньги, сам честный? - возразил Педро. - Это же контрабанда. Старик наверняка не платил таможенной пошлины. У него контрабандный товар. Поэтому давайте возблагодарим судьбу и с чистой совестью вступим во владение им. Мы его конфискуем и уничтожим. [...] - Старик - жулик, - прокудахтал Педро. - Когда он завтра утром явится сюда за своими "тремя звездочками", я арестую его как контрабандиста. Это всем нам будет зачтено в заслугу. - Если мы уничтожим доказательства - вот так? - спросил Аугустино, отбивая горлышко еще у одной бутылки. - Мы оставим доказательства - вот так! - возразил ему Педро (помощник начальника тюрьмы), хватив пустой бутылкой о каменный пол. - Слушайте, друзья, давайте договоримся. Ящик был очень тяжелый. Его уронили. Бутылки разбились. Виски вытекло - и таким образом мы узнали о контрабанде. Ящик и разбитые бутылки будут достаточным доказательством. - "Три звездочки", самое лучшее виски! - в наступившем молчании провозгласил Педро Зурита, показывая на торговую марку. - Понимаете, у гринго не бывает плохого виски... Одна звездочка означает, что это виски очень хорошее; две звездочки - отличное; а три звездочки - великолепное, замечательное, лучше быть не может. Уж я-то знаю. Гринго - мастаки по части крепких напитков. Наша пулька их не устроит. - А четыре звездочки? - спросил Игнасио; голос его звучал хрипло от водки, глаза маслянисто блестели. - Четыре звездочки? Друг Игнасио, четыре звездочки - это либо мгновенная смерть, либо вечное блаженство. Законы, созданные людьми сводятся в наши дни к состязанию умов. Они зиждутся не на справедливости, а на софистике. Законы создавались для блага людей, но в толковании их и применении люди пошли по ложному пути. Они приняли путь к цели за самую цель, метод действий - за конечный результат. И все же законы есть законы, они необходимы, они полезны. Но в наши дни их применяют вкривь и вкось. Судьи и адвокаты мудрствуют, состязаясь друг с другом в изворотливости ума, похваляются своей ученостью и совсем забывают об истцах и ответчиках, которые платят им и ждут от них не изворотливости и учености, а беспристрастия и справедливости. ("Слепой разбойник", "Справедливый", Слепой судья) И все-таки старик Блэкстон (Блэкстон Уильям; 1723-1780; английский профессор-юрист, написавший четыре тома "Комментариев к английским законам") прав. В основе законов, как краеугольный камень, на котором стоит цитадель правосудия, лежит горячее и искреннее стремление честных людей к беспристрастию и справедливости. Но что же говорит на этот счет Учитель? "Судьи и адвокаты оказались весьма изобретательными". И законы, созданные для блага людей, были столь изобретательно извращены, что теперь они уже не служат защитой ни обиженному, ни обидчику, а лишь разжиревшим судьям да тощим, ненасытным адвокатам, которые покрывают себя славой и наживают толстое брюхо, если им удается доказать, что они умнее своих противников и даже самих судей, выносящих приговор. [...] Блэкстон всегда прав, если его правильно читать. По-твоему, это парадокс? Да! Но, кстати, все современные законы тоже парадокс. Блэкстон - это сама основа человеческого правосудия, но - боже! - сколько хитроумия пускают в ход умные люди, чтобы прикрыть именем Блэкстона то зло, которое они творят. ("Слепой разбойник", "Справедливый", Слепой судья) Лучше в любой момент умереть человеком, чем вечно жить скотом. Экклезиаст был неправ. Мертвый лев лучше живой собаки. ("Слепой разбойник") Женщина... Вечно женщина, прекрасная женщина! Все женщины прекрасны... для мужчины. Они любили наших отцов; они произвели нас на свет; мы любим их; они производят на свет наших сыновей, чтобы те любили их дочерей и называли девушек прекрасными, - так всегда было и всегда будет, пока на земле существует человек и человеческая любовь. ("Слепой разбойник") Мужчина, которого не ранит любовь к женщине, - только наполовину мужчина. ("Слепой разбойник") Тот, кто платит выкуп за своего врага, должен быть или очень добрым, или очень глупым, или уж очень богатым. ("Слепой разбойник" Фрэнсису Моргану) Справедливый особенно рекомендовал богатому сеньору ходить побольше пешком. Богатство, сказал он, приводит к тому, что человек почти совсем пешком не ходит. А когда человек почти совсем не ходит, он обрастает жиром, ожирение же не способствует успеху у прекрасных женщин. (индеец Фрэнсису Моргану) Самое благоразумное - любить женщину своего племени. Женщины из tierra caliente (из теплых краев - исп.; здесь имеется в виду "из долины") предназначены для мужчин из tierra caliente. А женщины Кордильер предназначены для мужчин Кордильер. Бог не любит смешения кровей. Недаром мул - самое отвратительное животное под солнцем. Мир был сотворен не для смешения племен - это все выдумки человека. Какие бы чистые ни были расы, если их перемешать, они перестанут быть чистыми. Не могут вода и нефть дать однородную смесь. У природы есть свои законы. ("Слепой разбойник", "Справедливый", Слепой судья) Честь, как математика, имеет свои логические, объяснимые законы. (Фрэнсис Морган Леонсии) - Когда-нибудь ты, может быть, научишься умнее продавать свои секреты. Секреты - это ведь не туфли и не красное дерево. Сказал секрет - и нет его, ищи его потом как ветер в поле. Вот он дует на тебя - смотришь, а его и нет. Как призрак. Кто его видел? Ты можешь потребовать назад туфли или красное дерево. Но ты не можешь потребовать назад секрет, если ты его рассказал. [...] (Альварес Торрес китайскому "торговцу секретами" И Пыну) - Мы с вами говорим о призраках. А призраки действительно исчезают. Никакого секрета я вам не говорил. Вам это все приснилось. [...] Мы с вами поговорили, и наш разговор растаял в воздухе. Вы правильно сказали, что слова - это призраки. А я когда продаю секреты, то продаю не призраки. Я продаю туфли. Я продаю красное дерево. Продаю доказательства. Верные доказательства. Они много на весах потянут. Если их записать на бумаге - по всем правилам, чтобы запись была законной, - бумагу можно порвать. Но факты - не бумага, их можно укусить и сломать себе зуб. Слова исчезли, как утренний туман. А в руках у меня остались доказательства. И за доказательства вы заплатите мне шестьсот долларов золотом, иначе люди будут смеяться над вами за то, что вы слушаете призраков. (китаец И Пын; "торговец секретами") - Что же заставляет тебя расстаться со мной и гонит куда-то, точно ты раб? ("Та, Что Грезит"; королева Долины Затерянных Душ Фрэнсису Моргану) - Бизнес - и это для меня очень важно. (Фрэнсис Морган) - А кто этот Бизнес и почему он имеет такую власть над тобой, могущественным королем? Так зовут твоего бога, которому все вы поклоняетесь, как мой народ поклоняется богу Солнца? Френсис улыбнулся, удивляясь меткости ее сравнения, и сказал: - Да, это великий американский бог. И бог очень грозный: когда он карает, то карает быстро и ужасно. - И ты вызвал его недовольство? - спросила она. - Увы, да, хоть я и не знаю чем. Мне нужно ехать сейчас на Уолл-стрит... - Это там его алтарь находится? - перебила она его вопросом. - Да, там находится его алтарь, и там я узнаю, чем я его прогневил и чем могу умилостивить, чтобы искупить свою вину.

Цитата из романа-утопии Джека Лондона. Железная пята (The Iron Heel), 1908г.

Никогда в истории человеческое общество не находилось в таком неустойчивом состоянии, как сейчас. Бурные перемены в экономике вызывают такие же бурные перемены в религиозной и политической жизни и в структуре общества. Где-то в недрах общества происходит невидимый глазу, но грандиозный переворот. Эти процессы скорее угадываешь, воспринимаешь каким-то шестым чувством. Но это носится в воздухе - здесь, сегодня, у нас. Что-то надвигается - огромное, неясное, грозное. [...] Я жду прихода каких-то гигантских и грозных событий, тени которых уже сегодня омрачают горизонт. Назовем это угрозой олигархии - дальше я не смею идти в своих предположениях. Трудно даже представить себе ее характер и природу. (Эрнест Эвергард) В наше время у власти стоят силы, с которыми народу трудно тягаться, ибо они представляют собой множество разнообразных могущественных интересов, спаянных воедино огромными банковскими прибылями. (Джон Кэлхун) Сейчас и представить себе трудно, что еще в 1912 году преобладающее большинство народа упорно верило, будто, опуская в урны избирательные бюллетени, оно управляет страной. В действительности страной управляли боссы при помощи своих политических машин. Вымогая у капиталистов огромные взятки, боссы добивались угодных им законов; однако вскоре капиталисты предпочли взять политические машины в свои руки и выплачивать боссам жалованье. Эти джентльмены не считаются с общепринятой моралью, потому что у них в обиходе своя, аристократическая мораль, мораль господ. Они напыщенно рассуждали о своей особой "политике", утверждая, что то, что для них полезно, то и справедливо. [...] Оба были абсолютно уверены в своей правоте. Оба смотрели на себя, как на спасителей человечества, считая, что только от них зависит благополучие масс. И они самыми мрачными красками рисовали страдания, на которые были бы обречены рабочие, если бы не мудрость богачей, обеспечивающих им работу. (мисс Эвис Каннингхем о мистере Уиксоне и мистере Пертонуэйте - крупнейших акционерах Сьеррской компании) Ни один человек, прикованный к промышленной машине, не волен в своих мыслях и поступках, кроме крупных капиталистов, а те и подавно не вольны. [...] Всякий раз, как они затевают что-нибудь новенькое, - в области бизнеса, конечно, - они норовят опереться на соответствующую доктрину - религиозную, нравственную, научную или философскую, - подтверждающую их правоту. А там - за дело; неважно, что ум человеческий слаб и желание свое нередко принимает за объективную истину. Что бы они ни задумали, за санкцией дело не станет. Это - беспардонные казуисты. К тому же они и иезуиты, так как пускаются на любые злодеяния, уверяя, что из этого воспоследует добро. Одна из их любимейших аксиом - что они цвет нации, квинтэссенция ее мудрости и энергии. Это дает им право держать на пайке все остальное человечество и каждому устанавливать его рацион. Они даже возродили учение о божественном происхождении королевской власти - разумея королей финансовых и промышленных. Слабость их положения в том, что они дельцы и только, и никакие не философы, биологи или социологи. Если бы они были тем, или другим, или третьим, это бы еще куда ни шло. Делец, который был бы в то же время биологом и социологом, представлял бы себе в какой-то мере нужды человечества. Но нет, вне своей области они круглые невежды. Они знают только свой бизнес. Ничего другого у них нет за душой. Интересы общества и человечества - для них книга за семью печатями. И эти-то самозванцы берутся вершить судьбы миллионов голодных людей да и всего остального человечества в придачу! Когда-нибудь история зло посмеется над ними! (Эрнест Эвергард) - Медведь сегодня занес лапу, угрожая нам. Он говорил, что в Соединенных Штатах насчитывается полтора миллиона революционеров. И это правда. Он говорил, что они намерены отнять у нас нашу власть, наши дворцы и раззолоченную роскошь. И это тоже правда. Перемена, великая перемена назревает в обществе. Но, по счастью, не та перемена, которой ждет медведь. Медведь грозит, что нас раздавит. На самом деле как бы мы его не раздавили! [...] Медведя не испугаешь комариным писком. Мы его затравим. И отвечать медведю будем не словами, а свинцом. Власть принадлежит нам, этого никто не отрицает. Силою этой власти мы и удержим власть. [...] Нам не о чем с вами разговаривать. Но как только вы протянете руки, ваши хваленые руки силачей, к нашим дворцам и нашей роскоши, - мы вам покажем, где сила. В грохоте снарядов, в визге картечи и стрекоте пулеметов вы услышите наш ответ. Вас же, революционеров, мы раздавим своею пятой, мы втопчем вас в землю. Мир принадлежит нам, мы его хозяева, и никому другому им не владеть! С тех пор как существует история, ваше рабочее воинство всегда копошилось в грязи и будет и дальше копошиться в грязи, пока мне и тем, кто со мной, и тем, кто придет после нас, будет принадлежать вся полнота власти. Власть! - вот слово, равного которому нет в мире. Не бог, не богатство - власть! (мистер Уиксон социалисту Эрнесту Эвергарду) - Это и есть тот единственный ответ, какой вы могли нам дать. Власть - как раз то, чего добивается рабочий класс. Наученные горьким опытом, мы знаем, что никакие призывы к справедливости, человечности, законности на вас не действуют. Сердца ваши равнодушны, как пята, которой вы топчете бедняков. Поэтому мы и добиваемся захвата власти. (Эрнест Эвергард) Гораздо дешевле купить генерала, чем сражаться с ним и с его армией. (Эрнест Эвергард) - Разве ты не знаешь нашу печать? Ее дело - изымать и запрещать. (Эрнест Эвергард) - А репортеры? Ведь я сама их видела. (мисс Эвис Каннингхем) - Ни одно слово епископа не появится в печати. Ты забыла о редакторах. Они знают, за что им платят деньги. Их задача в том и состоит, чтобы не пропустить в печать ни одной строчки, представляющей угрозу существующему порядку. Сегодняшнее выступление епископа было лобовым ударом по установленной морали, призывом еретика. Его и увели с трибуны, чтобы прекратить соблазн. Но газеты очистят скверну, они вытравят ее молчанием. Разве ты не знаешь, что такое пресса в Соединенных Штатах? Это паразитический нарост на теле капитализма. Ее дело - обработка общественного мнения для поддержания существующего порядка, чем она и занимается с похвальным усердием. Выше лба уши не растут - вот золотое правило для всякого журналиста, если он хочет преуспеть в жизни. (журналист Перси Лейтон) Что такое безумие? Мысли, с которыми мы не можем согласиться, всегда кажутся нам неверными, - и мы говорим, что у человека ум за разум зашел. А там недолго сказать, что он просто сошел с ума! Все мы склонны считать сумасшедшим того, кто не согласен с общепризнанными истинами. (Эрнест Эвергард) - Разве сила закона не в том, что он служит справедливости? (мисс Эвис Каннингхем) - Сила закона в том, что он служит силе. (полковник Ингрэм; главный юрисконсульт Сьеррской Компании) - А где же наше хваленое правосудие? - Что ж, сильный всегда прав, - тут нет никакого противоречия. - И это тоже - суждение профессионала? [...] Скажите, а разве подчинение своих личных взглядов профессиональным не является нравственным самокалечением, своего рода умышленным членовредительством. (мисс Эвис Каннингхем) Вся наша хваленая цивилизация воздвигнута на крови и полита кровью. (Эрнест Эвергард) Никто из этих людей (рабочих) в себе не волен. Все они пленники промышленной машины. И самое страшное то, что путы, привязывающие их к этой машине, впиваются им в сердце. Дети, хрупкая, юная поросль, взывают к их нежности - и этот инстинкт повелительнее догматов морали. Мой отец был не лучше. Он обманывал, воровал, готов был на любой бесчестный поступок, только бы накормить меня и моих братьев и сестер. Он тоже был невольником промышленной машины, - она искалечила его жизнь, преждевременно состарила его и убила. [...] Все мы в той или иной мере рабы промышленной машины. Каждый из нас так или иначе захвачен ее колесами. [...] Поговорите с другими, с тем же полковником Ингрэмом (главный юрисконсульт Сьеррской Компании). Поговорите с репортерами, которые предпочли умолчать о деле Джексона, поговорите с редакторами газет. Вы убедитесь, что все они - рабы этой машины. [...] Хорошо бы вам навестить миссис Уиксон и миссис Пертонуэйт. Мужья их, как вы знаете, главные акционеры Сьеррской компании. Как и все мы, грешные, обе эти дамы привязаны к промышленной машине, с той лишь разницей, что они забрались на самую вышку. (Эрнест Эвергард) Метафизик в своих рассуждениях пользуется дедуктивным методом, он исходит из ложных предпосылок. Ученый же пользуется индуктивным методом, он исходит из данных опыта. Метафизик от теории идет к фактам, ученый от фактов - к теории. Метафизик, отправляясь от себя, хочет объяснить весь мир. Ученый, познавая мир, познает самого себя. (Эрнест Эвергард) Философия - это... это нечто, что не поддается объяснению и доступно только людям того склада ума, который можно назвать философским. Ограниченный ученый, уткнувшийся в свою пробирку, никогда не поймет, что такое философия. (доктор Гаммерфилд) Философия - это всего лишь наиболее объемлющая из наук. По своему методу она нисколько не отличается от любой точной науки, равно как и от всех наук, вместе взятых. Пользуясь этим методом, а именно методом индуктивным, философия объединяет все знания в одну великую науку. По словам Спенсера, данные каждой отдельной науки представляют собой частицу единого знания. Философия же объединяет те познания, которые составляют вклад отдельных наук. Философия есть, таким образом, наука наук, наука в точном смысле слова, если хотите. (Эрнест Эвергард) Существует и другой метод дискредитации метафизиков. Это судить о них по их делам. Что сделали для человечества метафизики, кроме того, что пичкали его всякими бреднями и выдавали ему свои собственные тени за богов? Развлекали его на все лады? Согласен. Но какую они принесли ощутимую пользу? Они разводили философию - да простится мне неправильное употребление этого слова - по поводу того, что сердце есть вместилище страстей, в то время как ученые исследовали законы кровообращения. Они провозглашали, что голод и чума - это кары небесные, между тем как ученые строили элеваторы и проводили в городах канализацию. Они создавали богов по своему образу и подобию, в то время как ученые строили мосты и прокладывали дороги. Они заявляли, что земля - пуп Вселенной, а ученые в это время открывали Америку и исследовали пространство в поисках новых звезд и законов, управляющих движением звезд. Словом, метафизики ничего - ровным счетом ничего - не сделали для человечества. По мере того как наука двигалась вперед, метафизики шаг за шагом сдавали свои позиции. Но как только новые научные данные опрокидывали их субъективные теории, они выдумывали новые субъективные теории, предусмотрительно расчистив в них местечко для новооткрытых данных. Этим они и будут пробавляться до скончания века. Метафизики, господа, это шаманы. Разница между вами и эскимосами, чей бог носит оленью шкуру и питается ворванью, - это тысячелетиями накопленный опыт, и только. (Эрнест Эвергард) - Та же метафизика заключала в себе и силы, которые вывели человечество из мрака средневековья к свету последующих столетий. [...] Разве умозрительная философия и спекулятивное мышление не породили эру кругосветных путешествий и великих открытий? (доктор Гаммерфилд) - Не метафизика породила эру великих открытий. Хлеб насущный, шелка, драгоценности, золото, наконец, закрытие сухопутных путей в Индию - вот то, что заставило человека пуститься в плавание к далеким берегам. [...] (Эрнест Эвергард) - [...] Эта тема завела бы нас слишком далеко в дебри философии. - Науке не страшны никакие дебри и никакие дали. Потому-то она и добилась кой-чего. Потому-то она и открыла Америку. (Эрнест Эвергард) Нет бога, кроме факта, и мистер Эвергард - пророк его. (доктор Боллингфорд) Возьмем человека, работающего, скажем, в трамвайной компании. (Эрнест Эвергард) - Эту работу предоставил ему капитал, - ввернул епископ. - Правильно, но капитал не мог бы существовать без рабочих, обеспечивающих ему дивиденды. [...] Итак, трамвайные рабочие дают свой труд. Акционеры дают капитал. Совместными усилиями труда и капитала создается новая стоимость. Она делится между рабочими и предпринимателями. Доля капитала называется "дивидендами", доля труда - "заработной платой". - Совершенно верно, - сказал епископ. - Но почему же этот дележ не может быть полюбовным? - Мы установили, что средний человек - эгоист. Нас ведь интересуют настоящие, живые люди. Вы же опять вознеслись в эмпиреи и говорите о бескорыстных существах, достойных всякой похвалы, но не существующих в природе. Спустившись на землю, мы должны сказать, что рабочий, будучи обыкновенным смертным, хочет получить при дележе возможно большую долю. Капиталист тоже норовит получить возможно больше. Но там, где разделу подлежат точно определенные, реальные ценности и где та и другая сторона хочет получить большую долю, неминуемо возникает столкновение интересов. Вот вам и конфликт между трудом и капиталом. И, надо сказать, конфликт неразрешимый. До тех пор, пока существуют труд и капитал, будут существовать разногласия между ними в вопросе о разделе материальных благ. Рабочим и предпринимателям следовало бы быть верными союзниками. Они должны работать дружно, это выгодней и для тех и для других. (епископ Морхауз) - Опять вы парите в небесах, - холодно остановил его Эрнест. - Вернитесь на землю. Вспомните: человек эгоистичен. - Но этого не должно быть! - воскликнул епископ. - Согласен. Человек не должен быть эгоистом, но он останется им при социальной системе, основанной на неприкрытом свинстве. Да, неприкрытое свинство - вот истинная сущность капиталистической системы. И вот за что ратует ваша церковь, вот что и сами вы проповедуете, всходя на кафедру. Свинство! Другого названия не подберешь. - Боюсь, что мистер Эвергард прав. У нас господствует принцип "Laissez faire", иначе говоря - "каждый за себя, черт за всех". Как мистер Эвергард говорил в прошлый раз, церковь стоит на страже существующего порядка, а основа этого порядка именно такова. (Джон Каннингхем, отец Эвис Эвергард; профессор Калифорнийского университета в городе Беркли) - Нынешней церкви нет дела до учения Христа, - вмешался Эрнест. - Потому-то она и растеряла своих приверженцев среди рабочих. В наши дни церковь поддерживает ту чудовищную, зверскую систему эксплуатации, которую установил класс капиталистов. - Нет, церковь ее не поддерживает, - настаивал епископ. - Но она и не восстает против нее. А раз так, значит, она эту систему поддерживает. Да оно и естественно, ведь церковь существует на средства капиталистов. [...] А протестовали вы, обращаясь к своим богатым прихожанам, против применения детского труда на текстильных фабриках Юга?* Знаете ли вы, что шести-семилетние дети работают там в ночной смене, и это сплошь и рядом - при двенадцатичасовом рабочем дне? Они никогда не видят солнца. Они мрут, как мухи. Дивиденды выплачиваются их кровью. Зато потом где-нибудь в Новой Англии на эти самые дивиденды вам выстроят роскошные церкви, чтобы ваш брат священник лепетал с амвона этим держателям дивидендов, гладким и толстопузым, всякие умильные пошлости! (Эрнест Эвергард) Ну вот вы, - неожиданно повернулся Эрнест к мистеру Асмунсену (владелец каменоломни в округе Контра-Коста), - вы возмущены тем, что все ваши прибыли поглощает железная дорога... В то время как вы предпочитали бы наживаться сами?.. Асмунсен снова кивнул. - За счет других?.. [...] - Иначе и не бывает, - сухо ответил мистер Асмунсен. - Стало быть, правила игры в том, чтобы наживаться за счет других и не давать другим наживаться за ваш счет? Ведь так? [...] - Так-то оно так, но мы не мешаем и другим наживаться, мы только против грабительских прибылей. - Грабительские прибыли - это большие прибыли. Но ведь вы, верно, и сами не отказались бы от больших прибылей? Мистер Асмунсен добродушно подтвердил, что не отказался бы. [...] - Вы желаете играть в игру, именуемую бизнесом, по старинке. Смысл жизни вы видите только в наживе. Каждый из вас уверен, что родился на свет с единственной целью - наживаться. И вдруг - заминка! В самом разгаре погони за наживой появляется трест и похищает у вас ваши прибыли. Для вас это катастрофа, нарушающая гармонию мироздания, и, по-вашему, существует один только выход - уничтожить то, что мешает вам наживаться. [...] Сами же вы признаете, что трестовская машина работает и дешевле и производительнее вашего; конкурировать с ней вам не под силу, - вот вы и жаждете ее уничтожить. [...] А пока вы тщитесь вернуть век конкуренции, тресты преспокойно расправляются с вами. Все вы говорили здесь, в сущности, одно и то же: уходит век конкуренции, и на смену ему идет век концентрации производства. Вы, мистер Оуэн (представитель фирмы "Силверберг, Оуэн и К°", большой бакалейной торговли с несколькими филиалами), убили конкуренцию в Беркли, открыв у нас один из своих филиалов, - ваша фирма оказалась сильнее торговавших здесь мелких лавочников. Но есть объединения и посильнее вашего - это тресты. Стоит вам почувствовать их давление, как вы кричите: "Караул, грабят!" Однако это только потому, что сами вы не трест. Будь вы единственный бакалейщик-монополист на все Соединенные Штаты, вы бы не так рассуждали, вы кричали бы: "Да здравствуют тресты!" [...] Вы понимаете, что вы и ваши филиалы только пешки в большой игре. Вы видите, как вырастают вокруг могущественные силы, как они крепнут день ото дня - и неуязвимые, закованные в броню руки тянутся к вашим прибылям, вырывая клок то тут, то там. Железнодорожный трест, угольный, нефтяной, стальной. Вы знаете, что вам несдобровать, что они отнимут у вас ваши прибыли - все, до последнего цента. Как видите, сэр, вы незадачливый игрок. Когда вам удалось раздавить своих мелких конкурентов здесь, в Беркли, в силу преимуществ вашего синдиката, - успех вскружил вам голову. Вы только и говорили что о предприимчивости и деловитости. Так уж водится, что хищник пожирает хищника, - вот и вы слопали своих предшественников. Но, на вашу беду, есть хищники и покрупнее, - и вам предстоит попасть им на завтрак. Потому-то вы и вопите. А с вами вопят все сидящие здесь. Они в таком же положении. У всех у вас на руках плохая карта, вот вы и жалуетесь. Но, жалуясь, вы отказываетесь смотреть правде в глаза и называть вещи своими именами. Вы не говорите, что сами заритесь на чужие прибыли и только не хотите, чтобы кто-то зарился на ваши. Нет, для этого вы слишком хитры. Вы говорите другое. Вы произносите политические речи в защиту мелких капиталистов [...] Все, что вам нужно, - это грабить ближнего в меру своих сил - полегоньку да потихоньку, и вы на этом основании вообразили себя борцами за свободу. Вы самые обыкновенные плуты и стяжатели, но под магическим действием красивых фраз готовы возомнить себя патриотами. Свою жажду прибылей, проистекающую из чистейшего эгоизма, вы выдаете за бескорыстную заботу о страдающем человечестве. [...] Спрашивали вы себя, что будет с вами, когда появятся объединения покрупнее нынешних трестов? Где вы окажетесь, когда наши огромные тресты начнут сливаться в такие организации, какие нынешним и не снились, - пока над вами не воздвигнется единый социальный, экономический и политический трест? [...] Разве вам и вашим единомышленникам не приходится сколачивать новую политическую партию, потому что старые в руках у трестов? И разве ваша пропаганда не встречает с их стороны упорного сопротивления? За каждым провалом, за каждым препятствием на вашем пути, за каждым ударом, нанесенным вам из-за угла, разве не чувствуете вы руку трестов? [...] (Эрнест "капиталистам средней руки" - владельцам небольших фабрик и предприятий) - Нам удалось добиться большинства в законодательном собрании штата Орегон; но когда мы провели ряд прекрасных законопроектов, охраняющих права мелких промышленников, губернатор, ставленник трестов, наложил на них вето. Когда же мы в Колорадо избрали своего губернатора, палата не утвердила его. Дважды нам удавалось провести подоходный налог в федеральном масштабе, и всякий раз верховный суд отвергал его как не соответствующий конституции. Все суды в руках у трестов. Мы, народ, не можем платить судьям высокие оклады. Но придет время, когда... (мистер Кэлвин; в прошлом - владелец большой молочной фермы) - ...когда объединение трестов будет контролировать все наше законодательство. Когда оно, это объединение, и будет нашим правительством, - прервал его Эрнест. - Никогда этого не будет! - послышались со всех сторон воинственные крики. Всеми овладело возмущение. - Скажите, - настаивал Эрнест. - Что вы предпримете, когда такие времена наступят? [...] - Мы не остановимся и перед гражданской войной! - провозгласил мистер Асмунсен под дружное одобрение всех присутствующих. [...] - Не забывайте, что когда вы двинете в бой все свои силы, - вы двинете их против трестов, захвативших в свои руки правительство Соединенных Штатов. А это означает, что тресты двинут против вас регулярную армию, флот, национальную гвардию, полицию - словом, всю военную машину США. Какое значение будут тогда иметь ваши силы? [...] В то время как вы очертя голову гнались за призраком наживы и сокрушались о своем излюбленном детище - конкуренции, произошли события еще более знаменательные. Национальная гвардия... - Национальная гвардия и есть наша сила! - воскликнул мистер Коуолт. - С ней мы отразим натиск регулярных войск. - Вы сами будете призваны в национальную гвардию, - возразил ему Эрнест, - и вас пошлют в штат Мэн, во Флориду или на Филиппины, а то и еще бог весть куда, чтобы потопить в крови восстание, которое подняли ваши же товарищи, борющиеся за свои гражданские права. А ваши товарищи из Канзаса, Висконсина или любого другого штата, вступив в национальную гвардию, будут посланы сюда, в Калифорнию, чтобы потопить в крови ваше восстание здесь. [...] - Так мы не вступим в национальную гвардию - только и всего. Ищите дураков в другом месте! Эрнест расхохотался. - Вы не в курсе происшедших перемен. Вас не спросят. Вы пойдете служить в принудительном порядке. - Существуют гражданские права, - не унимался мистер Оуэн. - Они существуют до тех пор, пока правительство не сочтет нужным их отменить. В тот день, когда вы вознамеритесь обрушить на правительство свои силы, эти силы обратятся против вас. В национальную гвардию вам придется вступить - хотите вы того или не хотите. Кто-то из вас сослался сейчас на "хабеас корпус" (Habeas corpus act (лат.) - закон о неприкосновенности личности). Берегитесь, как бы вам вместо этого не прописали "со святыми упокой". Если вы откажетесь вступить в войска национальной гвардии или, по зачислении туда, вздумаете бунтовать, вас предадут военно-полевому суду и пристрелят, как собак. Таков закон. - Такого закона нет! - решительно заявил мистер Кэлвин. - Такого закона нет и в помине. Вы здесь говорили, что войска национальной гвардии можно угнать чуть ли не на Филиппины. Но это противоречит конституции. Особый пункт конституции говорит о том, что территориальные войска не могут быть посланы за пределы страны. - Бросьте ссылаться на конституцию, - возразил Эрнест. - Толкованием конституции, как известно, занимаются суды, а наши судьи, по справедливому замечанию мистера Асмунсена, холопы трестов. К тому же, как я сказал, такой закон существует. К вашему сведению, господа, он существует уже девять лет. [...] Вы не слыхали о нем по двум причинам. Во-первых, до сих пор еще ни разу не представилась необходимость применить его на деле. [...] Во-вторых, закон этот был проведен через конгресс и сенат втихомолку, почти без обсуждения. Газеты, разумеется, не обмолвились о нем ни словом. [...] Вот, судите сами, похоже ли это на игру воображения. [...] "С т а т ь я п е р в а я. Во всех штатах, территориях и в округе Колумбия вменяется в обязанность лицам мужского пола от восемнадцати до сорока пяти лет, признанным годными по состоянию здоровья, вступать в войска национальной гвардии. С т а т ь я с е д ь м а я. Всякий военнообязанный..." - напоминаю вам, господа, по статье первой все вы военнообязанные, - "...не явившийся без уважительных причин к своему воинскому начальнику, предается военно-полевому суду и несет должное наказание. [...] С чем и поздравляю вас, господа американские граждане и дражайшие сослуживцы по национальной гвардии! Девять лет тому назад мы, социалисты, полагали, что этот закон направлен против рабочих. Оказывается, он имел в виду также и вас. Во время дозволенного свыше краткого обсуждения в конгрессе депутат Уайли сказал, что "новый закон создает необходимые резервы для расправы с чернью (под "чернью" разумеетесь вы, господа) и в защиту от ее покушений на жизнь, свободу и собственность...". А потому, когда вы вознамеритесь восстать, помните, что это будет равносильно покушению на собственность трестов и на охраняемую законом свободу трестов присваивать себе ваши прибыли. Так-то, господа! Вам выбили зубы, вам сломали хребет, - а следовательно, в день, когда вы вознамеритесь двинуть в бой свои силы, вы, армия беззубых, бесхребетных воинов, будете представлять не большую опасность, чем армия моллюсков. - Если бы предприниматели проживали свою долю прибылей, не было бы никакого накопления капитала. Он так и оставался бы на точке замерзания. [...] С тех пор как существует капиталистическая система, капиталисты никогда не проживали своей доли прибылей. [...] Ежегодно в Соединенных Штатах производится товаров на четыре миллиарда. Рабочие потребляют товаров на два миллиарда. Капитал не покупает товаров на всю причитающуюся ему долю прибыли. [...] Наличие товарных излишков приводит к поискам иностранных рынков. [...] Соединенные Штаты - капиталистическая страна с высокоразвитой промышленностью. При ее капиталистическом методе производства у нее постоянно остается избыток промышленных товаров, от которого ей необходимо избавиться путем вывоза их за границу. Но то, что верно относительно Соединенных Штатов, применимо и ко всякой другой стране с высокоразвитой промышленностью. Каждая такая страна имеет свой излишек товаров. Я говорю о том положении, когда обычный обмен уже состоялся и налицо товарные излишки в чистом виде. [...] Предположим, Соединенные Штаты избавятся от своих излишков, вывезя их в страну с неразвитой промышленностью, например, в Бразилию. [...] Что же получат Соединенные Штаты от Бразилии за эти товарные излишки? [...] Соединенные Штаты получат от Бразилии облигации и другие ценные бумаги. Это означает, что железные дороги Бразилии, а также фабрики, рудники и земельные владения перейдут в собственность Соединенных Штатов. А что это означает, в свою очередь? [...] Это означает, что и Бразилия начнет разрабатывать свои ресурсы, а стало быть, и у нее появится свободный излишек товаров. Может ли Бразилия сбыть его Соединенным Штатам? Нет, Соединенные Штаты сами заинтересованы в вывозе товаров. А могут ли Соединенные Штаты, как раньше, сбывать свои товары в Бразилию? Нет, потому что и у Бразилии теперь такое же положение. [...] И Соединенные Штаты и Бразилия вынуждены будут заняться поисками стран с неразвитой промышленностью, куда они могли бы сплавлять свои товарные излишки. Но так как законы сбыта остаются все теми же, то вскоре и эти страны начнут развивать свои ресурсы. И у них также появится избыточный продукт, и они также начнут искать рынков, чтобы его реализовать. Наша планета не безгранична. Существует лишь определенное число стран. Что же будет, когда и последняя, самая отсталая страна станет на ноги и включится в число стран, не знающих, куда девать свой избыточный продукт? [...] А вы что предлагаете, чтоб избавиться от товарных излишков? Вы предпочли бы вовсе их не производить? Но как же вы надеетесь этого добиться? Не возвратом ли к примитивной системе производства, столь несовершенной, хаотичной, расточительной и дорогой, что ни о каких излишках уже не пришлось бы и мечтать? [...] Нет, вы не сломаете машины. Вы не повернете жизнь вспять. Вам противостоят две великие силы, и каждая из них превосходит мощью вас, средние классы. Крупный капитал - иначе говоря, тресты - не позволит вам повернуть историю назад. Уничтожение машин не в его интересах. Но еще более великая, могучая сила - рабочий класс. Он не допустит уничтожения машин. Между трестами и рабочим классом идет борьба за овладение миром, а следовательно, и машинами. Такова военная диспозиция. Ни одна из сторон не заинтересована в уничтожении машин, но каждая стремится владеть ими. В этой борьбе нет места среднему классу. Средний класс - это пигмей между двумя великанами. Разве не видите вы, злополучный, обреченный средний класс, что вы зажаты между двумя жерновами и рано или поздно вас раздавят! Я доказал вам, как дважды два - четыре, что гибель капиталистической системы неизбежна. Настанет время, когда у каждой страны в мире окажется избыток товаров, который нельзя будет ни употребить, ни продать, и капиталистический строй рухнет, раздавленный системой головокружительных прибылей, которую он же и породил. Но и тогда никто не станет уничтожать машины. Борьба будет вестись за то, кому ими владеть. Если победит рабочий класс, вам нечего бояться. Соединенные Штаты, да и весь остальной мир вступят в новую великую эру. Машины, вместо того чтобы истреблять жизнь, сделают ее прекраснее, счастливее, благороднее. И вы, обломки уничтоженного среднего класса, вместе с трудящимися, - так как в мире не останется никого, кроме трудящихся, - будете участвовать в справедливом распределении благ, созданных чудесными машинами. [...] (Эрнест "капиталистам средней руки" - владельцам небольших фабрик и предприятий) - А если битву за овладение машинами и всем миром выиграете не вы, а тресты? - спросил мистер Коуолт. - Тогда и вы, и мы, и весь рабочий класс будем раздавлены железной пятой деспотизма, не ведающего удержу и жалости, - деспотизма, какого не знала доселе ни одна, даже самая темная эпоха в жизни человечества. Вот имя для него - Железная пята! Я покажу вам то, что отнюдь не мечта, - олигархию, или, употребляя более привычное вам слово, плутократию. В обоих случаях имеется в виду владычество крупного капитала или трестов. Разберемся, кому в наши дни принадлежит власть. [...] Общество состоит из трех крупных классов. Это плутократия - богатейшие банкиры, железнодорожные магнаты, заправилы корпораций и трестов; далее идете вы, господа, средние классы - фермеры, коммерсанты, мелкие промышленники, люди свободных профессий; и, наконец, мой класс - пролетариат, представители наемного труда. Вы не станете отрицать, что в наши дни в Соединенных Штатах власть является прерогативой богатства. Но как же распределяются национальные богатства между этими тремя классами? Вот цифры: владения плутократии оцениваются в шестьдесят семь миллиардов. Плутократия составляет всего лишь девять десятых процента взрослого населения США, а между тем семьдесят процентов национального достояния принадлежит ей. Средний класс владеет имуществом стоимостью в двадцать четыре миллиарда. Средний класс представляет двадцать девять процентов взрослого населения США, при этом он владеет двадцатью пятью процентами национального достояния. Остается пролетариат. Пролетариату принадлежит имущество стоимостью в четыре миллиарда. По численности он составляет семьдесят процентов взрослого населения США, а между тем на его долю падает только четыре процента общенационального достояния. Какому же классу принадлежит власть, господа? [...] Ваша же сила мнимая. Вы можете в любую минуту ее лишиться. Уже сейчас плутократы понемногу теснят вас. Пройдет время - и ее как не бывало. И тогда вы перестанете быть средним классом. Вы опуститесь до нас, сделаетесь пролетариями. И - что самое забавное - умножите наше число, укрепите наши ряды. [...] С рабочих, как видите, ничего не возьмешь. [...] Вы же самые настоящие, заправские богачи, у вас двадцать четыре миллиарда, - есть чем поживиться! Плутократия и экспроприирует их, если только - что вполне возможно - ее не опередит пролетариат! Итак, господа, уразумели вы свое положение? Средний класс - это тщедушный ягненок между львом и тигром. Ушел от одного - как раз попадешь в пасть другому. [...] Даже и сейчас ваша власть уже несоизмерима с вашим богатством. Могущество, на которое вы притязаете, - пустой мираж. Вот почему вы и провозгласили свой смехотворный клич: «Назад к предкам!» Вы страдаете бессилием и сами это знаете. Возьмите фермеров. Какая же это сила? Большая их часть рабы, рабы аренды или закладной. И все они вместе - рабы трестов, которым принадлежат или под чьим контролем находятся (что почти равнозначно) средства вывоза и сбыта урожая: холодильники, железные дороги, элеваторы, пароходы. Мало того, тресты контролируют и рынки сбыта. Во всем этом фермеры - пешки. [...] Тресты разоряют и торговцев. Помните, как табачный трест в течение полугода в одном только Нью-Йорке заставил закрыться четыреста табачных лавок? Где прежние владельцы угольных копей? [...] Мелкие промышленники недалеко ушли от фермеров. И те и другие сведены на положение феодальных держателей. Да и так называемые представители свободных профессий свободны только по названию, - это холопы. А политики разве не послушные клевреты? [...] Я назвал представителей свободных профессий и искусства холопами. Как же их еще назвать? Все, все они - профессора, проповедники, журналисты - на службе у плутократии; служба же их в том, чтобы проповедовать идеи либо вовсе безвредные, либо угодные правящему классу. Стоит им выступить в защиту идей, неугодных властителям, как их лишают работы. Если они ничего не припасли себе про черный день, им одна дорога - вниз, к пролетариату. [...] Не забудьте, что печать, церковь и университет определяют общественное мнение страны, задают тон ее умственной жизни. (Эрнест "капиталистам средней руки" - владельцам небольших фабрик и предприятий) Однако само по себе богатство еще не власть, это лишь средство к власти, - власть принадлежит правительству. Но кто же в наше время контролирует правительство? Двадцать миллионов американских рабочих? Видите, вам смешно при одной этой мысли. Или восемь миллионов представителей среднего класса? Нет, они так же тут ни при чем, как и пролетариат. Тогда кто же контролирует правительство? Плутократия численностью в каких-то жалких четверть миллиона? Нет, и эта четверть миллиона не контролирует правительство, она только служит ему не за страх, а за совесть. Контролирует правительство мозг плутократии - семь небольших, но чрезвычайно влиятельных групп (еще в 1907 году принято было считать, что Соединенными Штатами управляют одиннадцать могущественных групп, но после того как пять железнодорожных трестов слились в единую железнодорожную корпорацию, число их снизилось до семи. ). [...] Ваши двадцать четыре миллиарда не дают вам и на двадцать пять центов политической власти. Ваша власть - пустая видимость, детская погремушка, которую скоро у вас отнимут. Вся политическая власть в наши дни в руках у плутократии. Это она издает законы: сенат, конгресс, суды и законодательные палаты штатов отданы ей на откуп. Но этим дело не ограничивается. Закон должен опираться на силу. И плутократия не только издает законы, она и обеспечивает их выполнение - к ее услугам полиция, армия, флот и, наконец, национальная гвардия; иначе говоря, и вы, и я, и все мы, вместе взятые. (Эрнест "капиталистам средней руки" - владельцам небольших фабрик и предприятий) - Олигархия и в самом деле точит зубы - на нас с тобой во всяком случае. Мне сообщил об этом Уиксон чуть ли не этими самыми словами. Собственно для олигарха он проявил величайшую любезность - предложил мне вернуться в университет. Как это тебе нравится? Грязный обирала Уиксон решает вопрос, быть или не быть мне профессором Калифорнийского университета! Впрочем, он осчастливил меня и еще более лестным предложением: возглавить грандиозный институт физических наук - это новый проект наших олигархов: ведь им нужно куда-то девать свои прибыли. «Помните, что я сказал этому социалисту, приятелю вашей дочери? - спросил он меня. - Я заявил ему, что мы раздавим рабочий класс. И так оно и будет. Перед вами я преклоняюсь, как перед ученым. Но если вы свяжете свою судьбу с судьбой рабочего класса, вам тоже солоно придется. Вот и все, что я вам хотел сказать». И он повернулся и пошел прочь. (профессор Калифорнийского университета Джон Каннингхем дочери Эвис Эвергард)[...] Мы как раз ждали квартальной выплаты сьеррских дивидендов, однако все сроки прошли, а отец не получил обычного извещения. Повременив несколько дней, он написал в контору. Оттуда немедленно ответили, что имя отца не значится в книгах Компании, - более того, у него вежливо попросили объяснений. - За объяснениями дело не станет, черт бы их побрал совсем! - сказалпапа и отправился в банк взять из сейфа свои акции. - Твой Эрнест просто гений, - заявил он мне, возвратясь, когда я помогала ему снять пальто в прихожей. [...] Со мной эта публика уже расправилась. - Представь себе, акций как не бывало! В сейфе одни только голые стенки. [...] Повстречав мистера Уиксона на улице в Сан-Франциско, он позволил себе назвать этого джентльмена отъявленным негодяем. Папу тут же арестовали, предъявив ему обвинение в оскорблении действием, приговорили к штрафу и обязали впредь не нарушать общественной тишины. [...] Но какой шум подняли местные газеты! Они самым серьезным образом кричали о «микробе насилия», который поражает всякого, кто соприкасается с социалистами. Тихое, мирное житие моего отца выставлялось примером тлетворного действия этого ужасного микроба. Некоторые газеты утверждали, что престарелый профессор не выдержал умственного напряжения и сошел с ума и что самое целесообразное - отвести ему палату в соответствующем казенном заведении. [...] Следующим на очереди оказался наш дом, где прошло мое детство. Папе была предъявлена неведомо откуда взявшаяся просроченная закладная и предложено немедленно выехать. На самом деле ни о какой закладной не могло быть и речи: за участок было полностью заплачено при покупке, а дом строился на наличные деньги; и участок и дом были свободны от долгов. Но это не помешало нашим гонителям составить закладную по всей форме, со всеми полагающимися подписями и даже с отметками об уплате процентов за много лет. На сей раз папа и не пикнул: раз у него забрали все деньги - значит, могли забрать и дом. Искать защиты было негде. У власти были те, кто решил его уничтожить. - Я просто надивиться не могу, сколько картофеля, хлеба, мяса и топлива можно купить на двести - триста тысяч долларов. - Епископ повернулся к Эрнесту. - Вы были правы, молодой человек. Труд оплачивается ужасающе низко. Я никогда не трудился и только велеречиво взывал к фарисеям, думая, что проповедую слово божие, а между тем у меня у самого было полумиллионное состояние. Я представления не имел, что значат полмиллиона, пока не научился исчислять деньги стоимостью картофеля, хлеба, масла, мяса. А тогда я понял и другое. Я понял, что мне принадлежат горы картофеля, хлеба и мяса и что я и пальцем не пошевелил, чтобы добыть их. И мне стало ясно, что кто-то другой трудился, добывал - и был потом ограблен. А столкнувшись с бедняками, я воочию увидел тех, кто ограблен, кто голодает и нуждается, потому что их всего лишили. (епископ Морхауз) [...] Неделю спустя мы прочитали о трагической судьбе епископа Морхауза, которого пришлось свезти в городскую больницу для умалишенных. Как говорили газеты, он был в тяжелом, но не безнадежном состоянии. [...] - Христос велел богатому юноше продать свое имущество и деньги раздать нищим, - говорил Эрнест с горечью. - Епископ последовал его завету - и угодил в сумасшедший дом. Сейчас другое время, другие порядки: богача, раздающего свое имущество беднякам, объявляют сумасшедшим. Вопрос не подлежит обсуждению! Общество высказалось - и баста!

Англоязычные:

—

I would rather be ashes than dust! I would rather that my spark should burn out in a brilliant blaze than it should be stifled by dry-rot. I would rather be a superb meteor, every atom of me in magnificent glow, than a sleepy and permanent planet. The function of man is to live, not to exist. I shall not waste my days trying to prolong them. I shall use my time.

—	The scab is a traitor to his God, his mother, and his class.

—	The proper function of man is to live, not to exist. I shall not waste my days in trying to prolong them. I shall use my time.

—

And not only did he learn by experience, but instincts long dead became alive again. The domesticated generations fell from him. In vague ways he remembered back to the youth of the breed, to the time the wild dogs ranged in packs through the primeval forest and killed their meat as they ran it down.

—	A bone to the dog is not charity. Charity is the bone shared with the dog, when you are just as hungry as the dog.

—	I wrote a thousand words every day.

—	I write for no other purpose than to add to the beauty that now belongs to me. I write a book for no other reason than to add three or four hundred acres to my magnificent estate.

—	A bone to the dog is not charity. Charity is the bone shared with the dog, when you are just as hungry as the dog.

—	I would rather be ashes than dust. I would rather that my spark would burn out in a brilliant blaze than be stifled by dry-rot. I would rather be a superb meteor, every atom of me in magnificent glow, than a sleepy and permanent planet.

—	Life is not a matter of holding good cards, but sometimes, playing a poor hand well.

Тем временем:

... Дом вполне приличный.

Сабина

Мать есть?

Паула,

Ну, если б мать была,
К обедне бы она пришла.

Сабина

Хозяин ничего?

Паула

Отличный.

Сабина

Есть сыновья?

Паула

Сын. Не женат он.
Элисы он живой портрет.

Сабина

Он тоже в церкви был?

Паула

О нет!
Мы не привыкли, хоть и брат он,
Чтоб он ходил с Элисой. Он
В тот монастырь, я замечаю,
Частенько ходит. Уж не знаю,
Ради которой из мадонн.

Сабина

Элиса, судя по всему,
Смиренница.

Паула

Представь себе!

Сабина

А кто-то есть? Как бы тебе
Сказать-то...

Паула

Как не быть ему!
Один... как уж сказать - не знаю.
Смущает нас. Так неспокойно!
Но все тут чисто и достойно, -
Уж ты поверь мне.

Сабина

Понимаю...

Вега Карпио, Лопе Феликс де (Vega Carpio, Lope Felix de)   
«Уехавший остался дома»

Биография

Произведения

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Краткие содержания

Гостевая книга