Рассказы рыбачьего патруля - Осада Ланкаширской королевы
Загрузить книгу на мобильный телефон.
Мы следили за ними в бинокль и увидели, как они встали в своем ялике, пытаясь догадаться, что мы собираемся делать. Озадачен был и шпион, сидевший рядом с нами на причале. Он не мог понять, почему мы не трогаемся с места. Итальянцы подошли еще ближе, снова поднялись и стали пристально всматриваться в берег, словно думая, что мы там спрятались. Тут на берегу появился какой-то человек и замахал платком, давая понять, что путь свободен. Тогда итальянцы решились. Они налегли на весла и ринулись вперед, но Чарли все еще выжидал. Только когда они прошли три четверти расстояния от "Ланкаширской королевы" и до берега осталось немногим больше четверти мили, Чарли хлопнул меня по плечу и крикнул: - Попались! Попались! Мы пробежали несколько шагов, отделявших нас от "Стрелы", и прыгнули к ней на борт. В одно мгновение были отданы носовые и кормовые концы, и "Стрела" стремительно понеслась вперед. Шпионивший за нами рыбак, который остался на пристани, выхватил револьвер и, не переводя дыхания, пять раз выстрелил в воздух. Итальянцы поняли, что их предостерегают, и, как безумные, пустились наутек. Но если сказать, что они удирали, как безумные, то какими словами можно описать наше движение? Мы буквально летели. С такой дикой скоростью мы рассекали воду, что за бортом с двух сторон вздымались лавины, которые, пенясь, разбегались тремя могучими вертикальными волнами, а с кормы на нас алчно наседал огромный гребенчатый вал, готовый, казалось, в любую секунду обрушиться на судно и уничтожить его. "Стрела" дрожала, трепетала, рычала, как живое существо. Ветер, который мы поднимали, был подобен урагану - урагану со скоростью в сорок пять морских миль в час. Мы не могли повернуться к нему лицом и едва переводили дыхание. Он относил выходивший из жерл труб дым прямо назад под прямым углом к движению судна. Мы мчались со скоростью экспресса. "Мы прямо-таки неслись стрелой", - говорил потом Чарли, и вряд ли подберешь слова, которые более точно описали бы скорость нашего движения. Что касается итальянцев в ялике, то мне казалось, что мы нагнали их, едва успев отойти от пристани. Конечно, пришлось умерить ход задолго до того, как мы подошли к ним; но все равно "Стрела" вихрем пронеслась мимо, и мы были вынуждены повернуть назад, описав дугу между ними и берегом. Итальянцы напряженно гребли, приподнимаясь над банкой при каждом ударе весел, до той самой минуты, когда мы промчались мимо них и они узнали нас с Чарли. Это их совершенно обескуражило, и от их воинственности и следа не осталось. Они мрачно вытащили свои весла из воды и позволили себя арестовать. - Все это так, Чарли, - сказал Нейл Партингтон, когда мы потом на пристани поведали ему о нашей победе, - но я не понимаю, в чем проявилась твоя хваленая смекалка на этот раз. Однако Чарли остался верен своему коньку. - Смекалка? - переспросил он, указывая на "Стрелу". - Взгляни-ка на это судно! Ты только взгляни! Уж если изобретение такого судна не результат смекалки, тогда что это такое, хотел бы я знать? Конечно, - добавил он, - на этот раз смекалка не моя, но свое дело она сделала.
Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.
...) И как можно несуразнее использовались двенадцать часов их отдыха. За счЈт этих двенадцати часов их вели из зоны в зону, строили, обыскивали. В жилой зоне их тотчас вводили в никогда не проветриваемую палатку -- барак без окон -- и запирали там. В зиму густел там смрадный, влажный, кислый воздух, которого и двух минут не мог выдержать непривыкший человек. Жилая зона была доступна каторжанам еще менее, чем рабочая. Ни в уборную, ни в столовую, ни в санчасть они не допускались никогда. На всЈ была или параша, или кормушка. Вот какой проступила сталинская каторга 1943-44-го годов: соединением худшего, что есть в лагере, с худшим, что есть в тюрьме.1 На 12 часов их отдыха еще приходилась утренняя и вечерняя проверка каторжан -- проверка не просто счетом поголовья, как у зэков, но обстоятельная, поименная перекличка, при которой каждый из ста каторжан дважды в сутки должен был без запинки огласить свой номер, свою постылую фамилию, имя, отчество, год и место рождения, статьи, срок, кем осужден и конец срока; а остальные девяносто девять должны были дважды в сутки все это слушать и терзаться. На эти же двенадцать часов приходились и две раздачи пищи: через кормушку раздавались миски и через кормушку собирались. Никому из каторжан не разрешалось работать на кухне, никому -- разносить бачки с пищей. Вся обслуга была -- из блатных, и чем наглее, чем беспощаднее они обворовывали проклятых каторжан -- тем лучше жили сами, и тем больше были довольны каторжные хозяева -- здесь, как всегда за счЈт Пятьдесят Восьмой, совпадали интересы НКВД и блатарей. Но так как ведомости не должны были сохранить для истории, что каторжан морили еще и голодом, -- то по ведомостям им полагались жалкие, а тут еще трижды разворованные добавки "горняцких" и "премблюд". И все это долгой процедурой совершалось через кормушку -- с выкликом фамилий, с обменом мисок на талоны. И когда можно было бы наконец свалиться на нары и заснуть -- отпадала опять кормушка, и опять выкликались фамилии, и начиналась выдача тех же талонов на следующий день (простые зэки не возились с талонами, их получал и сдавал на кухню бригадир)...
