Не выдержав града головешек, псы наконец удалились на самый край полянки и принялись зализывать свои раны, повизгивая и рыча. Ли Ван сдула пепел с мяса и села у костра. Сердце ее билось не быстрее, чем всегда, и она уже позабыла о схватке с псами - ведь подобные происшествия случаются каждый день. А Каним не только не проснулся от шума, но захрапел еще громче. - Вставай, Каним, - проговорила женщина. - Дневной жар спал, и тропа ожидает нас. Беличье одеяло шевельнулось, и смуглая рука откинула его. Веки спящего дрогнули и опять сомкнулись. - Вьюк у него тяжелый, - подумала Ли Ван, - и он устал от утреннего перехода. Комар ужалил ее в шею, и она помазала незащищенное место мокрой глиной, отщипнув кусочек от комка, который лежал у нее под рукой. Все утро, поднимаясь на перевал в туче гнуса, мужчина и женщина обмазывали себя липкой грязью, и грязь, высыхая на солнце, покрывала лицо глиняной маской. От движения лицевых мускулов маска эта отваливалась кусками, и ее то и дело приходилось подновлять, так что она была где толще, где тоньше, и вид у нее был престранный. Ли Ван стала тормошить Канима осторожно, но настойчиво, пока он не приподнялся и не сел. Прежде всего он посмотрел на солнце и, узнав время по этим небесным часам, опустился на корточки перед костром и жадно набросился на мясо. Это был крупный индеец, в шесть футов ростом, широкогрудый и мускулистый, с более проницательным, более умным взглядом, чем у большинства его соплеменников. Глубокие складки избороздили лицо Канима и, сочетаясь с первобытной суровостью, свидетельствовали о том, что этот человек с неукротимым нравом упорен в достижении цели и способен, если нужно, быть жестоким с противником. - Завтра, Ли Ван, мы будем пировать. - Он начисто высосал мозговую кость и швырнул ее собакам. - Мы будем есть оладьи, жаренные на свином сале, и сахар, который еще вкуснее... - Оладьи? - переспросила она, неуверенно произнося незнакомое слово. - Да, - ответил Каним снисходительно, - и я научу тебя стряпать по-новому. В этом ты ничего не смыслишь, как и во многом другом. Ты всю жизнь провела в глухом уголке земли и ничего не знаешь. Но я, - он выпрямился и гордо окинул ее взглядом, - я - великий землепроходец и побывал всюду, даже у белых людей; и я сведущ в их обычаях и в обычаях многих народов. Я не дерево, которому от века назначено стоять на одном месте, не ведая, что творится за соседним холмом; ибо я, Каним-Каноэ, создан, чтобы бродить повсюду и странствовать, и весь мир исходить вдоль и поперек. Женщина смиренно склонила голову. - Это правда. Я всю жизнь ела только рыбу, мясо и ягоды и жила в глухом уголке земли. И я не знала, что мир так велик, пока ты не похитил меня у моего племени и я не стала стряпать тебе пищу и носить вьюки по бесконечным тропам.
... Берта. Кабы только одно это, фрекен! А то я ужасно боюсь еще не угодить молодой барыне. Фрекен Тесман. Ну что же... сначала, пожалуй, может статься, что... Берта. Уж очень она с виду важная. Фрекен Тесман. Еще бы... дочь генерала Габлера. Ведь к какой жизни привыкла она при отце! Помнишь, как она, бывало, каталась с ним верхом? В длинной черной амазонке? И с перышком на шляпе? Берта. Как же, как же! Вот уж не думала я тогда, не гадала, что из нее с нашим кандидатом выйдет парочка! Фрекен Тесман. И я тоже не думала... Да, вот что, Берта, пока я не забыла, не называй больше Йоргена кандидатом. Он теперь уж доктор. Берта. Да, да, молодая барыня тоже об этом толковала вчера ночью... как только они в двери вошли. А это верно? Фрекен Тесман. Конечно. Ты представь себе, Берта, его сделали доктором там, за границей. Во время их поездки, понимаешь? Я сама ровно ничего на знала, да Йорген рассказал мне об этом вчера на пристани. Берта. Что же, конечно... он мог стать чем угодно. Такой ученый! Только не думала я, что он тоже захочет людей лечить. Фрекен Тес м а н. Да ведь он совсем не такой доктор. (Многозначительно кивает головой.) Впрочем, скоро, пожалуй, придется тебе величать его и еще поважнее! Берта. Да неужто? Как же это? Фрекен Тесман (с улыбкой). Гм... да, знала бы ты только! (Растроганно.) О, боже мой! Видел бы покойный Йокум из своей могилы... что вышло из его мальчугана! (Осматривается.) Однако зачем это ты сняла чехлы с мебели? Берта. Так барыня велела... Терпеть, говорит, не могу чехлов на креслах. Фрекен Тесман. Что же... разве они и по будням будут сидеть тут? Берта. Похоже, что так. То есть барыня, собственно. Сам-то доктор ничего не говорил.
В задней комнате справа показывается, напевая, Йорген Тесман с пустым раскрытым чемоданом в руках. Он среднего роста, очень моложавый на вид человек лет тридцати трех, несколько полный. Лицо круглое, открытое, с благодушным выражением...
