У меня не было бы ни минуты душевного покоя, если бы он остался без вашего попечения и влияния. Я поговорю с ним перед отъездом о его..
.. Я думаю, что, когда на все и вся снизойдет великая тишина, музыка наконец восторжествует. Когда все снова всосется в матку времени, хаос вернется на землю, а хаос -- партитура действительности...
А малому тридцать лет. "Да что ж ты? Имеешь ли душу? За что ты с меня гребешь?" И мне отвечает туша: "Сегодня плохая рожь...
Последний переход, от Долгого озера до Линдермана, считается три мили; здесь тропа - если только это можно назвать тропой - взбирается на вершину тысячефутового хребта, сползает, извиваясь, вниз по скользким скалам и пересекает широкое болото. Джон Беллью остолбенел от удивления, увидев, как Кит взвалил себе на спину сотню фунтов, а сверху на эту сотню положил пятидесятифунтовый мешок муки. - Ну-ка, закаленный человек! - воскликнул Кит. - Покажи, чему тебя научило медвежье мясо и одна-единственная смена белья! Джон Беллью покачал головой. - Я уже стар, Кристофер. - Тебе всего только сорок восемь. Мой дед, а ваш отец, сэр, старый Исаак Беллью, одним ударом кулака убил человека, когда ему было шестьдесят девять лет. Джон Беллью, улыбаясь, проглотил пилюлю. - Дядюшка, мне хочется сообщить тебе важную новость. Меня воспитывали недотрогой и неженкой, но сейчас я таскаю тяжести лучше тебя, хожу лучше тебя и с легкостью уложу тебя на обе лопатки и намну бока. Джон Беллью поднял руку и торжественно произнес: - Кристофер, мой мальчик, я верю, что ты можешь уложить меня на обе лопатки и намять мне бока. Больше того: я уверен, что ты можешь совершить этот подвиг, даже имея сто фунтов на плечах. Ты хорошо поработал, мальчик, и добился почти невероятных успехов. Во время последнего перехода Кит за один день проделал четыре конца взад и вперед. Иными словами, он покрыл за день двадцать четыре мили, карабкаясь по горам, причем двенадцать миль из этих двадцати четырех - со ста пятьюдесятью фунтами за спиной. Это сильно утомило его, но он гордился собой и чувствовал себя прекрасно. Он ел и спал так, как раньше еще не ел и не спал; и когда оказалось, что скоро конец тяжелому пути, он даже немного огорчился. Беспокоило Кита только одно: он знал, что если споткнется и упадет с сотней фунтов за плечами, он останется в живых и поднимется на ноги; но он был уверен, что если ему случится упасть с пятидесятифунтовой прибавкой, то эта прибавка непременно свернет ему шею. Тысячами ног все тропы через болото очень быстро затаптывались, превращаясь в бездонную топь, и приходилось прокладывать все новые. Однажды, прокладывая такую новую тропу, Кит на практике разрешил вопрос о пятидесятифунтовой надбавке. Зыбкая, топкая поверхность колыхалась под ним; он оступился и шлепнулся в воду ничком. Пятьдесят фунтов придавили его, не сломав ему шеи. С оставшейся сотней за плечами Киту удалось подняться на четвереньки. Но встать он не мог. Левую руку снова втянуло вглубь, и щека легла в грязь, как на подушку. Кит вытянул левую руку - правая шла по плечо. Выпутаться из ремней было невозможно, а стофунтовая тяжесть мешала подняться. На четвереньках, с трудом вытаскивая из грязи то одну, то другую руку, он сделал попытку добраться до того места, куда упал его мешок с мукой.
... Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки, произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет! Слушаешь, как играют "Боже, храни короля" и "Типерери", да еще слезу из себя выжимаешь, - ну прямо солдатик с картинки! Вконец измотали, я даже сон потерял. Честное слово, сэр Пирс, мне и "Типерери" эту никогда не доводилось слышать, пока я не воротился из Фландрии, зато теперь она до того мне надоела, что раз вечером, когда какой-то ни в чем не повинный мальчонка вытянулся передо мной на улице, отдал честь и начал насвистывать "Типерери", я отвесил ему хорошую оплеуху, да простит мне господь. Сэр Пирс (умиротворяюще). Да, да, я тебя понимаю, прекрасно понимаю. Такие вещи действительно очень надоедают. Я и сам порой дьявольски устаю во время парадов. Но, видишь ли, с другой стороны, все это дает известное удовлетворение. Ведь это наш король и наша родина, не так ли? О'Флаэрти. Конечно, сэр, как вам не называть ее вашей родиной, когда здесь ваше поместье. Ну а у меня ни черта здесь не было и нет. А что касается короля, да хранит его бог, так мать спустила бы с меня шкуру, назови я своим королем кого-нибудь, кроме Парнела. Сэр Пирс (встает, потрясенный). Твоя мать! Что за вздор, О'Флаэрти! Она глубоко предана королю. Всегда была глубоко предана. Если кто-нибудь в королевской семье заболевает, она всякий раз при встрече со мной справляется о здоровье больного и так беспокоится, словно речь идет о тебе - ее единственном сыне. О'Флаэрти. Что ж, она моя мать, сэр, и не мне говорить о ней худо. Но, по правде говоря, второй такой смутьянки, как она, не сыскать до самого креста из Моунастербойса. Она всегда была первейшей бунтовщицей и стояла за фениев и заставляла меня, бедного невинного ребенка, утром и вечером молиться святому Патрику, чтобы он очистил Ирландию от англичан, как когда-то - от змей. И удивлены же вы, наверно, сэр Пирс, всем, что я сейчас рассказал! Сэр Пирс (не в силах оставаться на месте, отходит на несколько шагов)...
