Это я. Огастес. Опять вы? Это смехотворно. Какое право вы имеете называть себя столь громким именем? Письмоводитель. Не обязательно Горацио Флойд. Можете называть меня просто Бимиш...
-- Так. А ты не обижайся, старина, покурю и уйду. Трогать не будем, не до вас пришли, живите себе. Посидел, посидел веселый кожаный картуз, засмеялся и пошел...
Сам-то я как поступал? Чуть только спелись сердца - глядь, и тела туда же за ними, - челядь берет пример с господ! И выходит на поверку..
Да, я рассказал обо всем, даже о том, что случилось между мной и им в этот день. И, рассказывая, я видел, как в ее глазах росло обещание, манящее, как утренняя заря. И я прочел в них жалость, женскую нежность, любовь, сердце и душу Унги. И я снова стал юношей, ибо взгляд ее стал взглядом той Унги, которая смеялась и бежала вдоль берега к материнскому дому. Исчезли мучительная усталость, и голод, и томительное ожидание. Час настал. Я почувствовал, что Унга зовет меня склонить голову ей на грудь и забыть все. Она раскрыла мне объятия, и я бросился к ней. Но вдруг ненависть зажглась у нее в глаза, и рука потянулась к моему поясу. И она ударила меня ножом, вот так - раз, два. - Собака! - крикнула Унга, толкая меня в снег. - Собака! - Ее смех звенел в тишине, когда она ползла к мертвецу. Как я уже сказал, Унга ударила меня ножом, но рука ее ослабела от голода, а мне не суждено было умереть. И все же я хотел остаться там и закрыть глаза в последнем долгом сне рядом с теми, чьи жизни сплелись с моей и кто вел меня по неведомым тропам. Но надо мной тяготел долг, и я не мог думать о покое. А путь был долгий, холод свирепый, и пищи у меня было мало. Охотники из племени пелли, не напав на лосей, наткнулись на мои запасы. То же самое сделали трое белых в Мак-Квещене, но они лежали бездыханные в своей хижине, когда я проходил мимо. Что было потом, как я добрался сюда, нашел пищу, тепло - не помню, ничего не помню. Замолчав, он жадно потянулся к печке. Светильник отбрасывал на стену страшные блуждающие тени. - Но как же Унга?! - воскликнул Принс, потрясенный рассказом. - Унга? Она не стала есть куропатку. Она лежала, обняв мертвеца за шею и зарывшись лицом в его желтые волосы. Я придвинул костер ближе, чтобы ей было теплее, но она отползла. Я развел еще один костер, с другой стороны, но и это ничему не помогло, - ведь она отказывалась от еды. И вот так они и лежат там на снегу. - А ты? - спросил Мэйлмют Кид. - Я не знаю, что мне делать. Акатан мал, я не хочу возвращаться туда и жить на краю света. Да и зачем мне жить? Пойду к капитану Констэнтайну, и он наденет на меня наручники. А потом мне набросят веревку на шею - вот так, и я крепко усну, крепко... Я впрочем... не знаю. - Послушай, Кид! - возмутился Принс. - Ведь это же убийство! - Молчи! - строго сказал Мэйлмют Кид. - Есть вещи выше нашего понимания. Как знать, кто прав, кто виноват? Не нам судить. Наас подвинулся к огню еще ближе. Наступила глубокая тишина, и в этой тишине перед мысленным взором каждого из них пестрой чередой проносились далекие видения.
Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.
...
- Лапы прочь, - отогнал ее Бельбо. - Читать там нечего. Я сам никогда
не заглядываю. В любом случае, после смерти я явлюсь сюда и лично все сожгу.
- Да, кстати, надеюсь, привидения тут водятся?
- Теперь-то конечно. Во времена дяди Карло здесь не было привидений,
жизнь била ключом. В духе георгик. Я же стал наезжать сюда, когда
возобладали буколики. Приятно работать тут по вечерам, собаки лают в
долине...
Он показал нам отведенные комнаты: мне, Диоталлеви, Лоренце. Лоренца
осмотрела свою, похлопала по старой кровати с пудовой периной, понюхала
простыни и заявила, что это похоже на нырок в бабушкину сказку, потому что
простыни пахнут лавандой. Бельбо сказал, что это не лаванда, а плесень,
Лоренца ответила, что не имеет значения, а потом, привалившись к стене, так
что бока и бедра выступили вперед, как при сражении с флиппером, сказала:
- И что ж, я буду спать тут одна?
Бельбо отвел глаза в сторону, в стороне оказались мы, он посмотрел в
другую, потом шагнул в коридор и из коридора ответил:
- Это мы решим. В любом случае хорошо, что у тебя есть куда удрать.
Мы с Диоталлеви удалились, слыша вдалеке, как Лоренца спрашивает у
Бельбо, что он, ее стесняется? Он же отвечал, что если бы не показал ей
комнату, она, конечно же, немедленно бы спросила, где ей прикажут спать.
- Я сделал первый ход, теперь у тебя нет выбора.
- Коварный афганец! - отвечала она. - Коли так, я решила спать себе
смирно в своей келейке.
- Ладно, ладно, - отвечал он с раздражением.
- Люди приехали работать, я пойду, мы сядем на террасе.
Так мы и работали на большой террасе с виноградным навесом, под
холодную минералку и литры кофе. До вечера был провозглашен сухой закон...
