Я не чувствую ни малейшего желания попасть сейчас в объятия музы. Ах, вот и занавес. Занавес раскрывается...
.. СТУДЕНТ. Не нервничайте. Мое счастье, может быть, тоже зависит от этого вот гвоздя. А почему вы думаете, что ваше счастье лучше моего? (Сапожнику.) Скажите, патриарх, сколько вам лет?..
.." "Мир таинственный, мир мой древний..." "Сторона ль ты моя, сторона!..." "Не ругайтесь. Такое дело!..." "Не жалею, не зову, не плачу...
Ситка Чарли достиг недостижимого. Индейцев, которые не хуже его владели бы мудростью тропы, еще можно было встретить, но только один Ситка Чарли постиг мудрость белого человека, его закон, его кодекс походной чести. Все это ему далось, однако, не сразу. Ум индейца не склонен к обобщениям, и нужно, чтобы накопилось много фактов и чтобы факты эти часто повторялись, прежде чем он поймет их во всем их значении. Ситка Чарли с самого детства толкался среди белых. Когда же он возмужал, он решил совсем уйти от своих братьев по крови и навсегда связал свою судьбу с белыми. Но и тут, несмотря на все свое уважение, можно сказать, преклонение перед могуществом белых, над которым Ситка Чарли без конца размышлял, он долго еще не мог уяснить себе скрытую сущность этого могущества - закон и честь, и только многолетний опыт помог ему окончательно разобраться в этом. Поняв же закон белых, он, человек другой расы, усвоил его лучше любого белого человека. Так он, индеец, достиг недостижимого. Все это породило в нем некоторое презрение к собственному народу. Обычно он старался скрывать это презрение, но сейчас оно проявилось в многоязычном каскаде проклятий, обрушившемся на головы Ка-Чукте и Гоухи. Они стояли перед ним, точно две собаки, которым трусость мешает напасть, между тем как волчья сущность не позволяет спрятать клыки. Вид у обоих, да и у Ситки Чарли, тоже был такой, что краше в гроб кладут: кожа да кости, на скулах омерзительные струпья от жестоких морозов, местами потрескавшиеся, местами затянувшиеся, в глазах зловещий огонь, порожденный голодом и отчаянием. Когда люди дошли до состояния, им нет дела до закона и чести; таким людям доверять нельзя. Ситка Чарли это знал, потому-то десять дней назад, когда было решено оставить кое-что из походного снаряжения, он и заставил их побросать ружья. Теперь во всем отряде оставалось всего лишь два ружья: одно у самого Ситки Чарли, другое у капитана Эппингуэлла. - А ну-ка, разведите костер, живо! - скомандовал Ситка Чарли, доставая драгоценную спичечную коробку и бересту. Индейцы мрачно принялись собирать сухие сучья и валежник. Они были очень слабы, устраивали частые передышки и, наклоняясь за сучьями, с трудом удерживались на ногах; их колени дрожали и стукались одно о другое, как кастаньеты. Каждый раз, доковыляв до костра, они останавливались, чтобы перевести дух, как тяжело больные или смертельно усталые люди. Взгляд их то тускнел, выражая тупое, терпеливое страдание, то загорался исступленной жаждой жизни, которая, казалось, вот-вот прорвется неистовым воплем, лейтмотивом всего сущего: "Я хочу жить! Я, я, я!" Внезапно поднявшийся с юга ветерок больно щипал лицо и руки, а раскаленные иглы мороза проникали до самых костей, впиваясь в тело сквозь меховую одежду.
... Something was going to happen. She waited. She watched the blue sky of Mars as if it might at any moment grip in on itself, contract, and expel a shining miracle down upon the sand. Nothing happened. Tired of waiting, she walked through the misting pillars. A gentle rain sprang from the fluted pillar tops, cooling the scorched air, falling gently on her. On hot days it was like walking in a creek. The floors of the house glittered with cool streams. In the distance she heard her husband playing his book steadily, his fingers never tired of the old songs. Quietly she wished he might one day again spend as much time holding and touching her like a little harp as he did his incredible books. But no. She shook her head, an imperceptible, forgiving shrug. Her eyelids closed softly down upon her golden eyes. Marriage made people old and familiar, while still young. She lay back in a chair that moved to take her shape even as she moved. She closed her eyes tightly and nervously. The dream occurred. Her brown fingers trembled, came up, grasped at the air. A moment later she sat up, startled, gasping. She glanced about swiftly, as if expecting someone there before her. She seemed disappointed; the space between the pillars was empty. Her husband appeared in a triangular door. "Did you call?" he asked irritably. "No!" she cried. "I thought I heard you cry out." "Did I? I was almost asleep and had a dream!" "In the daytime? You don't often do that." She sat as if struck in the face by the dream. "How strange, how very strange," she murmured. "The dream." "Oh?" He evidently wished to return to his book. "I dreamed about a man." "A man?" "A tall man, six feet one inch tall." "How absurd; a giant, a misshapen giant...
