Он отпер дверь своим ключом и вошел, а следом, в смущении сдернув кепку, шагнул молодой парень. Что-то в его грубой одежде сразу же выдавало моряка, и в просторном холле, где они оказались, он был явно не к месту. Он не знал, куда девать кепку, стал было засовывать ее в карман пиджака, но тот, другой, отобрал ее. Отобрал спокойно, естественно, и парень, которому тут, видно, было не по себе, в душе поблагодарил его. “Понимает, – подумал он. – Поможет, все обойдется”. Парень враскачку шел за тем, другим, невольно расставляя ноги, словно этот ровный пол то, кренясь, взмывал на волне, то ухал вниз. Шел вперевалку, и большие комнаты становились тесными, и страх его брал, как бы не задеть широкими плечами дверной косяк, не скинуть какую-нибудь дорогую вещицу с низкой каминной полки. Он шарахался то вправо, то влево и лишь умножал опасности, что мерещились ему на каждом шагу. Между роялем и столом посреди комнаты, на котором громоздились книги, могли бы пройти шестеро в ряд, он же пробирался с опаской. Могучие ручищи болтались по бокам. Он не знал, куда их девать, вдруг в страхе отпрянул, точно испуганная лошадь, – вообразил, будто сейчас свалит груду книг на столе, и едва не наскочил на вращающийся табурет перед роялем. Он приметил, какая непринужденная походка у того, впереди, и впервые осознал, что сам ходит совсем не как все прочие люди. И на миг устыдился своей неуклюжести. На лбу выступили капельки пота, он остановился, отер загорелое лицо платком. – Обождите, Артур, дружище, – сказал он, пытаясь прикрыть тревогу шутливым тоном. – У меня аж голова кругом пошла. Надо ж мне набраться храбрости. Сами знаете, не желал я идти, да и вашему семейству, смекаю, не больно я нужен. – Ничего-ничего, – ободряюще сказал Артур. – Незачем нас бояться. Мы самые обыкновенные люди. Э, да мне письмо! Он отошел к столу, вскрыл конверт и принялся читать, давая гостю опомниться. И гость понял и в душе поблагодарил хозяина. Был у него дар понимания, проникновения; и хотя чувствовалось, что ему сейчас отчаянно не по себе, дар этот ни на минуту не изменил ему. Он опять вытер лоб, осмотрелся, и теперь лицо уже было спокойно, только взгляд настороженный, словно у дикого зверя, когда он чует ловушку. Оказавшись в незнакомом окружении, со страхом думая, что же будет дальше, он не понимал как себя здесь вести, ощущал, что ходит и держится неуклюже, боялся, что каждое его движение, и сама его сила отдает все той же неуклюжестью. Был он на редкость чуток, безмерно застенчив, и затаенная усмешка во взгляде Артура, брошенном поверх письма резанула его как ножом. Он заметил этот взгляд, но виду не подал, ибо в ту науку, которую он превзошел, входило и умение владеть собой. Взгляд, этот ранил его гордость. Он клял себя за то, что пришел и, однако, решил, что, уж раз пришел, будь что будет, отступать он не намерен. Лицо стало жестче, глаза сверкнули воинственно. Все примечая, он спокойнее огляделся по сторонам, и в мозгу отпечаталась каждая мелочь красивого убранства этой комнаты.
... Втроем они зашли далеко вглубь Юры, разживились на второй день барашком, на третий -- собакой и жеребенком, и вскоре их со всех сторон кинулись преследовать разгневанные крестьяне. По тем краям, богатым деревнями и небольшими городишками, прокатилась волна тревоги и страха перед непривычными, незваными пришельцами. Почтовые сани отправлялись теперь в дорогу только с вооруженными ездоками, из деревни в деревню никто из жителей не ходил больше без ружья. В незнакомых местах волки после столь богатой добычи испытывали одновременно чувство робости и благодати; они впали в безрассудную отвагу, какой еще никогда не показывали у себя дома, и как-то средь бела дня забрались в хлев на одном крупном хуторе. Мычание коров, треск раскалывающихся деревянных перегородок, топот копыт и горячее, жаждущее поживы дыхание заполнили тесное, теплое помещение. Однако на этот раз волкам успели помешать люди. За хищников удачливым охотникам была назначена награда, это придало крестьянам мужества. И они наповал уложили двоих из них -- одному пробил шею ружейный выстрел, второго скосил топор. Третьему удалось бежать и он несся прочь так долго, пока не свалился полумертвый на снег. Это был самй молодой и красивый из волков, гордое животное необузданной силы и гибких форм. Долго лежал он на снегу, успокаивая свое клокочущее дыхание. Кроваво-красные круги носились перед его глазами, и время от времени он испускал свистящий, болезненный стон. От удара брошенного топора у него была рассечена спина. Тем не менее он пришел в себя и снова поднялся на ноги. Только сейчас он увидел, как далеко он убежал. Нигде не было видно ни людей, ни домов. Прямо перед ним высилась заснеженная, величественная гора. Это был Шассераль, он решил обойти эту громадину стороной. Так как его мучила жажда, он подбирал языком маленькие ледяные кусочки с твердой корки, сковывавшей снежную поверхность. По ту сторону горного массива он сразу же наткнулся на деревню -- день уже клонился к вечеру...
