... Хочет стать поэтом, но не имеет для этого ничего, кроме маниакального желания. Ночами просиживает над экспромтами. Здесь он не причесан и не брит, в одежде художественный беспорядок.
РАССВЕТОВ (стряхнув пыль сушей). Так... Только это мне и оставалось: выспаться в мякине. Теперь еще пожевать овса, и можно запрягать в фургон. (Осматривается.) Труженики ушли. Завалили, мерзавцы, мякиной и ушли. Сейчас буду танцевать под двухрядную гармонику. Как они могут! В телогрейке, в сапогах... (Ломается, паясничает.) Разрешите вас ангажировать на мазурку. Пардон, я отдавил вам ножку... Как могут! Но главное! Она-то, она! Сегодня я видел, как она грызла кость. Урчала и чавкала, как голодный динозавр. Это она, та, около которой я боялся дышать, чтобы не сдуть, как пушинку, с которой я говорил только рифмами, чтобы не оскорбить ее слуха. Родная сестра Лауры, Беатриче, Керн, она ворует дрова и ругается с кладовщиком, который вместо междометий употребляет самые последние ругательства. Вчера она заработала два трудодня, и... сколько радости, какой восторг!.. Два трудодня - праздник души, именины сердца! Тьфу! Когда я читал ей самые красивые и самые нежные свои вещи, она не улыбалась так, как улыбалась на комплимент Яшки-механизатора насчет того, что она сама завела зернопогрузчик. Где мы встречаемся! Ха-ха! Сцена на току, свидание на сушилке, мимолетная встреча вечером у пилорамы. Ха-ха-ха! (Поет на мотив фокстрота "На карнавале".) На пилораме под сенью ночи... (Вдруг задумывается, потом садится и переобувается. Вздыхает.) Все наводит на размышление о бренности: рваные носки, раздавленная машиной курица... Все идет прахом, все обманчиво, как моя любовь. Что здесь может вдохновить поэта? Осень, березки? По мне березки хороши, когда их не надо пилить и таскать. Зачем меня принесло сюда! Разве я не мог достать справку, что у меня болит печень! (Долго и с нездоровым напряжением всматривается в стоящий рядом клейтон. Вдруг хватает лопату, бросается к клейтону...
