Из многочисленных своих яхт, шхун и кечей, сновавших между коралловыми островами Океании, Гриф больше всего любил "Стрелу"; это была шхуна в девяносто тонн, очень похожая на яхту и, как ветер, быстрая и неуловимая. Слава о ней гремела еще в ту пору, когда она перевозила контрабандный опиум из Сан-Диего в залив Пюджет или совершала внезапные набеги на лежбища котиков в Беринговом море и тайно доставляла оружие на Дальний Восток. Таможенные чиновники ненавидели ее от всей души и осыпали проклятиями, но в сердцах моряков она неизменно вызывала восторг и была гордостью создавших ее кораблестроителей. Даже теперь, после сорока лет службы, она оставалась все той же старой славной "Стрелой"; нос ее по-прежнему с такой быстротой резал волны, что те моряки, которые ее никогда не видали, отказывались этому верить, и много споров, а порой и драк возникало из-за нее во всех портах от Вальпараисо до Манилы. В тот вечер она шла в бейдевинд: грот ее почти обвис, передние шкаторины всякий раз, когда шхуна поднималась на гладкую волну, вяло колыхались; дул слабый, едва заметный бриз, и все же "Стрела" легко делала четыре узла. Уже больше часа Гриф стоял на баке у подветренного борта, облокотясь на планширь, и смотрел на ровный светящийся след, оставляемый шхуной. Слабый ветерок от передних парусов обдавал его щеки и грудь бодрящей прохладой. Он наслаждался неоценимыми качествами своей шхуны. - Какая красавица, а, Таути? Чудо, а не шхуна! - сказал он, обращаясь к вахтенному матросу-канаку, и нежно похлопал рукой по тиковому фальшборту. - Еще бы, хозяин, - ответил канак низким, грудным голосом, столь характерным для полинезийцев. - Тридцать лет плаваю под парусами, а такого не видал. На Райатее мы зовем ее "Фанауао". - Ясная зорька, - перевел Гриф ласковое имя. - Кто ее так назвал? Таути хотел уже ответить, но вдруг насторожился и стал пристально всматриваться вдаль. Гриф последовал его примеру. - Земля, - сказал Таути. - Да, Фуатино, - согласился Гриф, все еще глядя туда, где на чистом, усыпанном звездами горизонте появилось темное пятно. - Ладно. Я скажу капитану. "Стрела" продолжала идти тем же курсом, и скоро мутное пятно на горизонте приняло более определенные очертания; послышался рокот волн, сонно бившихся о берег, и блеяние коз; ветер, дувший со стороны острова, принес аромат цветов. - Ночь-то какая светлая! Можно бы и в бухту войти, кабы тут не такая щель, - с сожалением заметил капитан Гласс, наблюдая за тем, как рулевой готовился намертво закрепить штурвал. Отойдя на милю от берега, "Стрела" легла в дрейф, чтобы дождаться рассвета и только тогда начать опасный вход в бухту Фуатино. Ночь дышала покоем - настоящая тропическая ночь, без малейшего намека на дождь или возможность шквала.
... - Мечта холостяка! Незаменима в путешествии! Комфорт и нега! Желаете ощутить?! - Желаю, --сказал мой дед. Он, не расшнуровывая, стащил ботинки и улегся. Раздался треск, запели пружины. Дед оказался на полу. Продавец, невозмутимо улыбаясь, развернул следующий экземпляр. Повторились те же звуки. Дед глухо выругался, потирая спину. Продавец установил третью раскладушку. На этот раз пружины выдержали. Зато беззвучно подогнулись алюминиевые ножки. Дед мягко приземлился. Вскоре помещение было загромождено обломками чудо-кровати. Свисали клочья пестрого брезента. Изгибалась тускло поблескивавшая арматура. Дед, поторговавшись, купил бутерброд и удалился. Репутация американской фирмы была подорвана. "Мерхер, Мерхер и К" начали торговать хрустальными люстрами... Дед Исаак очень много ел. Батоны разрезал не поперек, а вдоль. В гостях бабка Рая постоянно за него краснела. Прежде чем идти в гости, дед обедал. Это не помогало. Куски хлеба он складывал пополам. Водку пил из бокала для крем-соды. Во время десерта просил не убирать заливное. Вернувшись домой, с облегчением ужинал... У деда было три сына. Младший, Леопольд, юношей уехал в Китай. Оттуда - в Бельгию. Про него будет особый рассказ. Старшие, Михаил и Донат, тянулись к искусству. Покинули захолустный Владивосток. Обосновались в Ленинграде. Вслед за ними переехали и бабка с дедом. Сыновья женились. На фоне деда они казались щуплыми и беспомощными. Обе снохи были к деду неравнодушны. Устроился он работать кем-то вроде заведующего жилконторой. Вечерами ремонтировал часы и электроплитки. Был по-прежнему необычайно силен. Как-то раз в Щербаковом переулке ему нагрубил водитель грузовика. Вроде бы обозвал его жидовской мордой. Дед ухватился за борт. Остановил полуторку. Отстранил выскочившего из кабины шофера. Поднял грузовик за бампер. Развернул его поперек дороги. Фары грузовика упирались в здание бани. Задний борт - в ограду Щербаковского сквера. Водитель, осознав случившееся, заплакал...
