В Ялте тепло, по-нашему то ли конец мая, то ли начало сентября. Трава во всяком случае зеленая. В море, правда, уже не купаются...
Уж этот Гомес! - Эй, приятель, - раздался чей-то тихий голос. - Гомес! - Трое друзей обернулись и с любопытством уставились на подошедшего...
Многие дети выражают или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни...
Индейцы-носильщики, взвинтившие цены за переноску багажа с восьми центов за фунт до сорока, не справлялись с работой. Их не хватало, и всем было ясно, что большинство путешественников не успеет перебраться через перевал до наступления зимы. Самым неприспособленным из новичков был Кит. У него, как и у многих, на поясе висел патронташ и болтался большой револьвер. Этот револьвер навязал ему, между прочим, дядюшка, помнивший былые беззаконные годы. Но Кит романтически воспринимал окружающее. Его пленяла пестрота людского потока, устремившегося за золотом, и он смотрел на все глазами художника. Он ничего не принимал всерьез. Еще на пароходе он заявил, что не собирается относиться к путешествию, как к собственным похоронам. Ведь это просто каникулы. Заглянуть за перевал, поглазеть по сторонам - и домой! Кит оставил своих спутников дожидаться на песчаном берегу выгрузки багажа, а сам пошел слоняться вдоль реки и набрел на старую факторию. Он не щеголял своим револьвером, хотя заметил, что очень многие, имеющие револьвер, чрезвычайно задирали нос. Дюжий рослый индеец прошел мимо Кита, согнувшись под неимоверно тяжелым тюком. Кит последовал за индейцем, восхищенный его прекрасными икрами и той грациозной легкостью, с которой он двигался, несмотря на тяжелую ношу. Индеец сбросил кладь на весы у дверей фактории, и Кит присоединился к толпе золотоискателей, одобрительно глазевших на силача; оказалось, что кладь весила сто двадцать фунтов; эта цифра благоговейно передавалась из уст в уста. "Мне не поднять такую тяжесть, а уж не снести и подавно", - подумал Кит. - Несешь на озеро Линдерман, дружище? - спросил он. Индеец гордо кивнул головой. - И сколько взял за переноску? - Пятьдесят долларов. Разговор оборвался. Внимание Кита привлекла девушка, стоявшая на пороге. Она была одета не так, как большинство женщин, прибывших на пароходе, - ни короткой юбки, ни спортивных брюк. Она была одета так, как обычно одеваются женщины в дороге. Кита поразила полная уместность ее среди всего окружающего, - она, казалось, была здесь необходима. Молодая, красивая. Яркое очарование ее румяного лица привлекало его, и он так пристально смотрел на нее, что она это почувствовала; темные, с длинными ресницами глаза встретились с его глазами. С его лица она перевела насмешливый взгляд на его огромный револьвер. Потом их глаза снова встретились, и Кит прочел в них презрение и насмешку. Он вздрогнул, как от удара. Девушка повернулась к мужчине, стоявшему рядом с ней, и глазами указала на Кита. Мужчина оглядел его с тем же веселым презрением. - Чечако, - произнесла девушка. Мужчина, одетый, как бродяга, в дешевые брюки и рваную шерстяную фуфайку, сухо усмехнулся, и Кит почувствовал себя оплеванным, хотя и не мог бы сказать почему. И все же она на редкость красива, решил Кит, глядя вслед уходящим мужчине и девушке.
Как можете вы медлить, если Так громко в вашу дверь стучатся?
Алькускус
Напрасно тот зовет у двери, Кто раньше душу не позвал.
Один
Что делать?
Кади
Спрячьте инструменты, Откройте двери и скажите, Что навестить меня пришли вы.
Другой
Да, это будет хорошо.
Кади
Не выдавайте же друг друга. Ну, Алькускус, открой. Что медлишь?
Алькускус
Да опасаюсь, вдруг откроешь, А там за дверью альгвасил, Ударов сто в живот мне влепит Своею палкой, а живот мой Не очень уважает палку, Он больше почитает рис. (Алькускус открывает, и входит Дон Хуан Малек.)
Малек
Не бойтесь.
Кади
Кто бы мог подумать? Ты, Дон Хуан, что кровью светлой Малека мог добиться чести, Хотя и африканец, стать Двадцать четвертым гранадинцем, Ты в этот час приходишь в дом мой?..
