У Дэвида Грифа был зоркий глаз, он сразу подмечал все необычное, обещавшее новое приключение, и всегда был готов к тому, что за ближайшей кокосовой пальмой его подстерегает какая-нибудь неожиданность, а между тем он не испытал никакого предчувствия, когда ему попался на глаза Алоизий Пенкберн. Это было на пароходике "Берта". Гриф со своей шхуны, которая должна была отойти позднее, пересел на этот пароход, желая совершить небольшую поездку от Райатеи до Папеэте. Он впервые увидел Алоизия Пенкберна, когда этот уже немного захмелевший джентльмен в одиночестве пил коктейль у буфета, помещавшегося в нижней палубе около парикмахерской. А когда через полчаса Гриф вышел от парикмахера, Алоизий Пенкберн все еще стоял у буфета и пил в одиночестве. Когда человек пьет один - это дурной признак. И Гриф, проходя мимо, бросил на Пенкберна беглый, но испытующий взгляд. Он видел молодого человека лет тридцати, хорошо сложенного, красивого, хорошо одетого и явно одного из тех, кого в свете называют джентльменами. Но по едва уловимой неряшливости, по нервным движениям дрожащей руки, расплескивавшей напиток, по беспокойно бегающим глазам Гриф безошибочно определил, что перед ним хронический алкоголик. После обеда он снова встретился с Пенкберном. На этот раз встреча произошла на верхней палубе. Молодой человек, цепляясь за поручни и глядя на неясно видные фигуры мужчины и женщины, сидевших поодаль в шезлонгах, заливался пьяными слезами. Гриф заметил, что рука мужчины обнимала талию женщины. А Пенкберн смотрел на них и рыдал. - Не из-за чего плакать, - мягко сказал ему Гриф. Пенкберн посмотрел на него, не переставая заливаться слезами от глубокой жалости к себе. - Это тяжело, - всхлипывал он. - Да, да, тяжело. Тот человек - мой управляющий. Я его хозяин, я плачу ему хорошее жалованье. И вот как он его зарабатывает! - Почему бы вам тогда не положить этому конец? - посоветовал Гриф. - Нельзя. Тогда она не позволит мне пить виски. Она моя сиделка. - В таком случае прогоните ее и пейте, сколько душе угодно. - Не могу. У него все мои деньги. Если я ее прогоню, он не даст мне даже шести пенсов на одну рюмку. Эта горестная перспектива вызвала новый поток слез. Гриф заинтересовался Пенкберном. Положение было на редкость любопытное, какое и вообразить себе трудно. - Их наняли, чтобы они обо мне заботились, - бормотал Пенкберн сквозь рыдания, - и чтобы отучили меня от пьянства. А они вот как это выполняют! Все время милуются, а мне предоставляют напиваться до бесчувствия. Это нечестно, говорю вам. Нечестно. Их отправили со мной специально затем, чтобы они не давали мне пить, а они не мешают мне пить, лишь бы я оставлял их в покое, и я допиваюсь до скотского состояния.
... Вовсе нет, ты гордишься. Андрокл. Чем, любимая? Мегера. Всем. Тем, что превратил меня в рабыню, а себя в посмешище. Разве это честно? Из-за твоих смиренных речей да повадок, словно ты и воды не замутишь, люди прозвали меня ведьмой. Только потому, что на вид я здоровая, крупная женщина, добродушная и немного вспыльчивая, а ты вечно доводишь меня до поступков, о которых я потом сама сожалею, люди говорят: "Бедняга, ну и собачья жизнь у него с этой женой!" Побыли бы они в моей шкуре! Думаешь, я не знаю? Прекрасно знаю. Знаю! Знаю! (Визжит.) Знаю! Андрокл. Да, моя ненаглядная, я знаю, что ты знаешь. Мегера. Так почему ты не относишься ко мне как положено, почему не хочешь быть хорошим мужем? Андрокл. Что я могу поделать, моя ненаглядная? Мегера. Что можешь поделать? Ты можешь вспомнить о своем долге, вернуться к домашнему очагу и друзьям, совершать жертвоприношения богам, как все добропорядочные люди, а не подвергать нас травле за то, что мы грязные богохульники, атеисты, о которых никто доброго слова не скажет. Андрокл. Я не атеист, моя ненаглядная; я - христианин. Мегера. Разве это не то же, только хуже в десять раз? Всем известно, что христиане - последние из последних. Андрокл. В точности как мы, моя ненаглядная. Мегера. Говори о себе. Как ты смеешь сравнивать меня со всяким сбродом? У моего отца был собственный трактир; будь проклят день, когда ты появился впервые у нашей стойки. Андрокл. Не спорю, я был привержен, моя ненаглядная. Но я бросил пить, когда сделался христианином. Мегера. Лучше бы оставался пьянчугой. Я могу простить человеку, что он привержен к спиртному, это вполне естественно; что греха таить, я и сама не прочь пропустить глоточек. Но я не могу перенести, что ты привержен к христианству. И хуже того - ко всякому зверью. Как можно держать дом в чистоте, если ты тащишь в него бродячих кошек и потерявших хозяев дворняг и вообще разных "убогоньких" со всей округи? Ты вырывал хлеб у меня изо рта, чтобы их накормить, сам знаешь, вырывал, и не пытайся спорить...
