Всю жизнь в душе моей хранилось воспоминание об иных временах и странах. И о том, что я уже жил прежде в облике какихто других людей… Поверь мне, мой будущий читатель, то же бывало и с тобой. Перелистай страницы своего детства, и ты вспомнишь это ощущение, о котором я говорю, — ты испытал его не раз на заре жизни. Твоя личность еще не сложилась тогда, не выкристаллизовалась. Ты был податлив, как воск, еще не отлился в устойчивую форму, твое сознание еще находилось в процессе формирования… О да, ты становился самим собой, и ты забывал.
Ты многое позабыл, мой читатель, и все же, когда ты пробегаешь глазами эти строчки, перед тобой, словно в туманной дымке, рождаются видения иных мест, иных времен, которые открывались твоему детскому взору. Сегодня они кажутся снами. Но если это сны, снившиеся тебе тогда, то что породило их, какая реальность?
В наших снах причудливо сплетается воедино то, что было пережито нами когда то. Самые нелепые сны порождены реальным жизненным опытом. Ребенком, еще крошечным ребенком, ты падал во сне, читатель, с головокружительной высоты; тебе снилось, что ты летаешь по воздуху, словно для тебя привычно летать; тебя пугали страшные пауки и существа с множеством ног, рожденные в болотном иле; ты слышал какие то голоса и видел какие то лица, пугающе знакомые; ты взирал на утренние и вечерние зори, подобных которым — ты знаешь это теперь, заглядывая в прошлое, — ты никогда не видел.
Прекрасно. Эти отрывки детских воспоминаний — они принадлежат к другому миру, к другой жизни, они — часть того, с чем тебе никогда не приходилось сталкиваться в твоем нынешнем мире, в твоей нынешней жизни. Так откуда же они? Из какого то другого мира? Из чьей то другой жизни? Быть может, когда ты прочтешь все, что я здесь напишу, гы найдешь ответы на эти недоуменные вопросы, которыми я сейчас поставил тебя в тупик и которые ты, еще прежде чем раскрыть мою книгу, задавал себе сам.
* * *
Вордсворт это знал. Он не был ни пророком, ни ясновидящим, он был самым обыкновенным человеком, как ты или любой другой.
То, что он знал, знаешь и ты, и каждый человек это знает. Но он удивительно точно сказал об этом — в тех строках, которые начинаются так:
Но в полной наготе и но в забвении полном…
Да, мрак темницы смыкается над нами, едва успеваем мы появиться на свет, и слишком быстро мы забываем все. Однако, рождаясь, мы еще помним иные места, иные времена. Беспомощные младенцы, покоясь у кого то на руках или ползая на четвереньках по полу, мы грезим о полетах высоко над землей. Да, да.
И в наших кошмарах мы переживаем страдания и муки, изнывая от страха перед чем то чудовищным и неведомым. Едва родившись, еще не получив никакого опыта, мы тем не менее уже с момента появления на свет знаем чувство страха, страх живет в наших воспоминаниях, — а воспоминания возникают из опыта.
...
И теперь Старик сделал то же, что сделал мальчик. Повернулось сухое,
как у мумии, ухо. Вздрогнули ноздри. Старику тоже хотелось услышать глухое
ворчание, все равно откуда, которое сказало бы им, что ничего не случилось
— просто непогода падает буреломом с далеких небес. Но ветер не давал
ответа — разговаривал только с самим собой.
Старик сделал знак, который говорил, наступило время идти на Большую
охоту. Сегодня, как рот сказали его руки, день для молодых кроликов и для
старых птиц, потерявших перья. Пусть не идут с ними воины. Заяц и умирающий
орел должны промышлять вместе, ибо только совсем молодые видят жизнь
впереди, и только совсем старые видят жизнь позади; остальные, те, что между
ними, так заняты жизнью, что не видят ничего.
Старик, поворачиваясь медленно, посмотрел во все стороны.
Да! Он знает, он не сомневается, он уверен! Неведение новорожденных
нужно, чтобы найти это, появившееся из мрака, и нужно неведение слепых,
чтобы ясно все увидеть.
"Пойдем!" — сказали дрожащие пальцы.
И посапывающий кролик, и падающий на землю ястреб неслышно, как тени,
вышли из деревни в меняющуюся погоду.
Они прошли по высоким холмам, чтобы увидеть, лежат ли камни по-прежнему
один на другом; камни были на месте. Они оглядели прерии, но только ветры
играли там, как дети, от зари до зари. И они увидели наконечники стрел от
прежних войн.
Нет, начертили на небе пальцы Старика, мужчины их племени и того, что
живет дальше, за ними, курят сейчас у летних костров, а женщины колют около
них дрова. То, что мы почти слышим, — это не свист летящих стрел.
Наконец, когда солнце опустилось в землю охотников за бизонами, Старик
посмотрел вверх.
"Птицы, — вдруг воскликнули его руки, — летят на юг!..
