Записки Эвис Эвергард нельзя считать надежным историческим документом. Историк обнаружит в них много ошибок, если не в передаче фактов, то в их истолковании. Прошло семьсот лет, и события того времени и их взаимосвязь — все то, в чем автору этих мемуаров было еще трудно разобраться, — для нас уже не представляет загадки. У Эвис Эвергард не было необходимой исторической перспективы. То, о чем она писала, слишком близко ее касалось. Мало того, она находилась в самой гуще описываемых событий.
И все же, как человеческий документ, «Эвергардовский манускрипт» исполнен для нас огромного интереса, хотя и здесь дело не обходится без односторонних суждений и оценок, рожденных пристрастием любви. Мы с улыбкой проходим мимо этих заблуждений и прощаем Эвис Эвергард ту восторженность, с какой она говорит о муже. Нам теперь известно, что он не был такой исполинской фигурой и не играл в событиях того времени столь исключительной роли, как утверждает автор мемуаров.
Эрнест Эвергард был человек выдающийся, но все же не в той мере, как считала его жена. Он принадлежал к многочисленной армии героев, самоотверженно служивших делу мировой революции. Правда, у Эвергарда были свои особые заслуги в разработке философии рабочего класса и ее пропаганды. Он называл ее «пролетарская наука», «пролетарская философия», проявляя известную узость взглядов, которой в то время невозможно было избежать.
Но вернемся к мемуарам. Величайшее их достоинство в том, что они воскрешают для нас атмосферу той страшной эпохи. Нигде мы не найдем такого яркого изображения психологии людей, живших в бурное двадцатилетие 1912 — 1932 гг., их ограниченности и слепоты, их страхов и сомнений, их моральных заблуждений, их неистовых страстей и нечистых помыслов, их чудовищного эгоизма. Нам, в наш разумный век, трудно это понять. История утверждает, что так было, а биология и психология объясняют нам — почему. Но ни история, ни биология, ни психология не в силах воскресить для нас этот мир. Мы допускаем его существование в прошлом, но он остается нам чужд, мы не понимаем его.
Понимание это возникает у нас при чтении «Эвергардовского манускрипта». Мы как бы сливаемся с действующими лицами этой отзвучавшей мировой драмы, живем их мыслями и чувствами. И нам не только понятна любовь Эвис Эвергард к ее героическому спутнику — мы ощущаем вместе с самим Эвергардом угрозу олигархии, страшной тенью нависшей над миром. Мы видим, как власть Железной пяты (не правда ли, удачное название!) надвигается на человечество, грозя его раздавить.
Кстати, мы узнаем, что создателем утвердившегося в литературе термина «Железная пята» явился в свое время Эрнест Эвергард — небезынтересное открытие, проливающее свет на вопрос, который долго оставался спорным. Считалось, что название «Железная пята» впервые встречается у малоизвестного журналиста Джорджа Милфорда в памфлете «Вы — рабы!», опубликованном в декабре 1912 года.
... Воспоминания далеких дней моей
юности, воспоминания о путешествиях пешком по дикому побережью Корнуэлла, о
разговорах - в кухнях с земляными полами или среди плетенок для ловли раков
- с бедняками, которые были стары, когда я была молода, слишком туманны,
чтобы на них можно было положиться. Много лет спустя я провела три зимы в
Сент-Айвс, но к этому времени старинный диалект помнили только старики на
уединенных фермах среди вересковых равнин. Филологи, к трудам которых я
обращалась, не всегда придерживались единого мнения о том, как лучше
передать мягкие, певучие, редуцированные гласные корнуэльского наречия, или
в том, насколько далеко распространились по каменным грядам некоторые
девонские речевые формы. Весьма возможно, что кое в чем я ошиблась, но
избежать этого риска было нельзя. Без их характерной речи мои рыбаки не
принадлежали бы Корнуэллу, который я любила.
Э. Л. В. Нью-Йорк, ноябрь 1944 г.
Названием романа являются слова из фразы, с которой, по библейским
преданиям, бог обратился к Моисею: "Не подходи сюда: сними обувь твою с ног
твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая". Эти слова
вспоминает перед смертью героиня романа Беатриса Телфорд. Эпиграф к роману взят из поэмы Джона Мильтона "Потерянный рай". В
четвертой песне описывается, как Сатана, решив искусить человека, проник в
рай, где жили Адам и Ева, и принял образ жабы. Расположившись около самого
уха Евы, он старался вдохнуть в нее свой яд и затуманить ее мозг
фантастическими видениями. Сатана надеялся возбудить в ней недовольство,
беспокойные мысли, необузданные желания. Но в то время как Сатана приводил в
исполнение свой замысел, один из посланных богом ангелов - Итуриэль -
коснулся Сатаны копьем, и Сатана тотчас принял свой настоящий облик, так как
прикосновение небесного оружия разоблачает всякий обман. Сатана вступил в
спор с архангелом Гавриилом, после чего был вынужден удалиться...
