Бродяга и фея

Он лежал навзничь. Его свалил такой крепкий сон, что ни топот лошадей, ни крики возчиков, доносившиеся с перекинутого через речку моста, не разбудили его. Телеги, доверху нагруженные виноградом, бесконечной вереницей тянулись по мосту, направляясь к долине, в винодельню, и каждая телега, проезжая, словно взрывом сотрясала дремотную тишину послеполуденных часов. Но человек не просыпался. Голова его давно скатилась с газеты, заменявшей ему подушку, и в нечесаные, всклокоченные волосы набились колючки и стебельки сухого пырея и репья. Вид у него был далеко не привлекательный. Он спал с открытым ртом, и в верхней челюсти вместо передних зубов, которые ему когда то вышибли, зияла пустота. Человек дышал хрипло, с присвистом, временами мычал, стонал, словно что то мучило его во сне. Он метался, раскидывал руки, судорожно вздрагивал и ерзал головой по колючкам. Что его мучило? Это могли быть и душевная тревога, и солнце, бившее ему в лицо, и мухи, которые с жужжанием садились на него, ползая по носу, по щекам и векам. Да им больше и негде было ползать, потому что остальную часть лица закрывала густая, свалявшаяся в войлок борода, слегка уже тронутая сединой, выцветшая от непогоды, грязная. На скулах спящего багровели пятна от застоя крови — последствие пьянства. Да и сейчас он, должно быть, спал с похмелья. Назойливые мухи, привлеченные запахом винного перегара, роем вились вокруг его рта. Человек этот, широкоплечий, с воловьей шеей и жилистыми, изувеченными тяжелой работой руками, выглядел богатырем. Но следы увечий были давнего происхождения, так же как и мозоли, проступавшие сквозь грязь на повернутой наружу ладони. Время от времени рука эта угрожающе сжималась в кулак — огромный и костистый. Человек лежал в сухой колкой траве на узкой поляне, спускавшейся к окаймленной деревьями речке. Вдоль прогалины тянулась изгородь, какие в старину возводились для скачек с препятствиями. Правда, ее почти не видно было за густо разросшимися кустами дикой ежевики, низкорослыми дубками и молоденькими земляничными деревцами. В другом конце лужайки, в низкой ограде, открывалась калитка: она вела к уютному, приземистому домику, построенному в испано калифорнийском вкусе. Он так чудесно гармонировал с окружающим пейзажем, как будто возник вместе с ним и составлял его неотъемлемую часть. Изящный по стилю и пропорциям, изысканный и в то же время простой и скромный, он дышал уютом, с уверенным спокойствием рассказывая о ком то, кто знал, чего ищет, кто искал и нашел. Из калитки на поляну вышла девочка, прелестная, как на картинке, нарисованной для того, чтобы показать, как прелестны могут быть маленькие девочки. Было ей, вероятно, лет восемь, а может быть, чуточку больше или меньше. По тоненькой фигурке и худеньким, в черных чулочках ножкам видно было, какая она хрупкая и нежная. Но хрупкой она была только по сложению. В ее свежем, розовом личике, в быстрой, легкой походке не было и намека на болезненность или слабость.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (9) : 1 2 34 5 6 7 8 9

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Немного поразмыслив, Патял пожелал фруктов, пирожных и черного кофе с бисквитами. Его желание было выполнено. Когда он наконец покончил и с десертом, в дверях показался тюремный дуковник, дабы пролить бальзам утешения на душу осужденного. Это был бодрый мужчина, подвижный и несколько не суровый, отлично сознававший, что для приговоренного к петле гораздо приятнее общительность и веселый нрав, чем суровость и благочестие. — Бог вас спасет, молодой человек! — возгласил он, хлопая Патяла по плечу. — Завтра спозаранку все будет готово. Но не отчаивайтесь. Исповедуйтесь и причаститесь и глядите весело на свет. Уповайте на бога, молодой человек. Ибо богу угоден грешник, творящий покаяние. Бывают люди, которые отказываются от исповеди и всю ночь ходят и хныкают. Что в этом хорошего? Ничего. Только голова болеть будет. А уж кто исповедуется, тот спит всю ночь сном праведника. Еще раз говорю вам, молодой человек, — вам все будет трын трава, если вы очистите душу от греха. В этот момент Патял вдруг побледнел. В животе у него что то забурлило, забулькало. Он скорчился, чувствуя нестерпимые судороги. На лбу у него выступил холодный пот. Он заорал и согнулся в дугу. Тюремный пастырь испугался. Прибежали надзиратели и отнесли осужденного в тюремную больницу. Дежурный врач покачал головой. К вечеру Патял лежал в горячке, а в полночь врачи признали его положение очень серьезным и единогласно констатировали отравление. Тяжелобольных не казнят, поэтому в ту ночь виселица пустовала. Вместо этого Патялу сделали выкачивание желудка, и анализ съеденной пищи показал присутствие— смертельного яда, который содержался в остатках непереваренной колбасы. Немедленно произвели осмотр у колбасника, у которого была куплена колбаса: обнаружилось, что он пренебрегает санитарными предписаниями и не .держит колбасу в леднике. Дело было передано в прокуратуру, которая тотчас же привлекла колбасника к ответственности за антисанитарное хранение продуктов. Среди тюремных медиков, пользовавших Патяла, был молодой добросовестный врач, который с особым тщанием следил за ходом болезни и всеми силами старался сохранить больному жизнь, так как случай был сложный и поучительный. Днем и. ночью он усердно выхаживал больного и через две недели мог наконец объявить: — Вы спасены...

Ярослав Гашек (Jaroslav Hasek)
«Спасен»