Видеть явное, совершать обычное — что может быть проще? Жизнь
современного человека тяготеет к застывшим формам, а развитие цивилизации
усиливает это тяготение, и потому в жизни нашей преобладает обыденное, а
неожиданное случается редко. Но вот неожиданное происходит. Иной раз оно
переворачивает вверх дном всю жизнь, и тогда неприспособленные погибают. Они
не видят того, что не явно, не умеют принимать внезапных решений и теряют
голову, попадая в новую, непривычную колею. Словом, когда старая, накатанная
колея их жизни обрывается, они гибнут.
Но есть люди, которым удается выжить. Отдельные, лучше приспособленные
личности могут избежать гибели, когда сила обстоятельств вырывает их из
круга явного и привычного, принуждая ступить на новый, неизведанный путь.
Так было с Эдит Уитлси. Она родилась в Англии, в сельской местности,
где жизнь течет по исстари заведенному порядку, а все неожиданное так
неожиданно и необычайно, что почитается безнравственным. Она рано пошла в
услужение и, все по тому же исстари заведенному порядку, еще совсем
молоденькой девушкой попала в горничные к одной важной даме.
Развитие цивилизации приводит к тому, что наша жизнь, подчиняясь
установленным законам, в своем однообразии уподобляется работе машины. Все
нежелательное изгоняется, все неизбежное заранее предусмотрено. Мы даже не
мокнем под дождем, не мерзнем в мороз, и смерть — чудовищная, нежданная
гостья — уже не подстерегает нас за каждым углом: она превращена теперь в
пышный, хорошо слаженный спектакль, который заканчивается в фамильном
склепе, где даже дверные петли заботливо смазаны маслом во избежание
ржавчины, а воздух регулярно проветривается, дабы на мрамор не оседала пыль.
Такая жизнь окружала Эдит Уитлси. Событий не было. Ведь едва ли можно
назвать событием то, что, когда Эдит уже минуло двадцать пять лет, ей
пришлось сопровождать свою хозяйку в путешествие по Соединенным Штатам.
Привычная колея жизни просто слегка изменила направление. Колея была все та
же — гладкая, хорошо укатанная. Следуя этой колее, Эдит и ее хозяйка без
малейших происшествий пересекли Атлантический океан на пароходе, который
отнюдь не был суденышком, затерянным в морской пучине, а скорее многоэтажным
отелем, покойно и быстро продвигавшимся вперед, подминая под свой гигантский
корпус волны усмиренной стихии, похожей в своей унылой покорности на
мельничную запруду. И на суше, по ту сторону океана, пролегала все та же
колея — очень респектабельная, хорошо оборудованная, снабженная отелями на
каждой остановке и отелями на колесах в промежутках между остановками.
В Чикаго, пока ее госпожа знакомилась с одной стороной жизни, Эдит
знакомилась с другой, и, пожалуй, здесь она впервые обнаружила способность
вступать в единоборство с неожиданным и выходить из этой борьбы
победительницей. Покинув службу своей госпожи, Эдит Уитлси стала Эдит
Нелсон. Ганс Нелсон, эмигрант, швед по рождению и плотник по профессии,
носил в душе то вечное беспокойство, которое гонит многих на поиски
приключений. Это был крепкий, мускулистый человек. Недостаток воображения
сочетался у него с колоссальной предприимчивостью, а сила его любви и
преданности была под стать его физической силе.
— Поработаю как следует, поднакоплю деньжат и поеду в Колорадо,—
сказал он Эдит на другой день после свадьбы. А год спустя они были в
Колорадо, где Ганс Нелсон впервые увидел золотой прииск и пал жертвой
золотой лихорадки. В погоне за золотом он пересек Южную и Северную Дакоту,
Айдахо и Восточный Орегон и добрался до горных вершин Британской Колумбии. В
пути и на привале Эдит Нелсон всегда была возле мужа, деля с ним его удачи,
его лишения, его труд. Семенящую походку горожанки она сменила на свободный,
широкий шаг жительницы гор. Она научилась смело смотреть опасности в глаза,
избавившись навсегда от того панического страха, который порождается
непониманием обстановки и превращает жителей городов в стадо глупых баранов,
цепенеющих от ужаса и покорно ждущих своей судьбы или спасающихся бегством,
давя друг друга и устилая путь трупами.
Эдит Нелсон сталкивалась с неожиданным на каждом повороте дороги, и
взор ее привык различать впереди не только явное, но и скрытое. Эта женщина,
никогда прежде не занимавшаяся стряпней, научилась ставить тесто без
малейшей примеси дрожжей, солода или хмеля и выпекать хлеб на обыкновенной
сковороде над костром. Когда же они съедали последний кусок сала и последнюю
чашку муки, Эдит Нелсон и тут не теряла головы: из старых мокасин и обрывков
сыромятной кожи она ухитрялась готовить некое подобие пищи, помогавшее им
кое-как волочить ноги и поддерживать душу в теле. Она научилась не хуже
мужчины навьючивать лошадь (задача, кстати сказать, непосильная для
горожанина) и знала, каким узлом следует вязать ту или иную кладь. Она умела
развести костер из сырых сучьев под проливным дождем, ни на минуту не
потеряв при этом присутствия духа. Словом, Эдит Нелсон научилась с честью
выходить из самых неожиданных положений. Но Великое Неожиданное еще ждало ее
впереди, и ей предстояло помериться с ним силами.
Поток искателей золота устремлялся на север, в Аляску. И, как следовало
ожидать, Ганс Нелсон и его жена попали в этот водоворот и очутились в
Клондайке. Осень 1897 года застала их в Дайе, но у них не было денег, чтобы
переправить снаряжение через Чилкутский перевал и спуститься вниз по реке к
Доусону. Тогда Ганс Нелсон вернулся к своей прежней профессии и немало
содействовал возведению золотоискательского поселка Скагуэй, словно из-под
земли выросшего вдруг на пустом месте.
Ганс Нелсон застрял на самом краю земли обетованной, и всю зиму
просторы Аляски манили его к себе. Бухта Лэтуйя манила особенно
непреодолимо, и летом 1898 года супруги Нелсон уже пробирались вдоль
извилистого берега в длинном сивашском каноэ. Кроме них в лодке было трое
белых и несколько индейцев. Индейцы высадили их на берег в уединенном
заливе, в сотне миль от бухты Лэтуйи, выгрузили снаряжение и возвратились в
Скагуэй, но трое мужчин остались с Нелсонами, так как все они были теперь
членами одной золотоискательской партии. Каждый в равной доле участвовал в
расходах, и добычу решено было поделить поровну. Эдит Нелсон исполняла
обязанности поварихи и могла принять участие в дележе наравне с мужчинами.
Для начала нарубили елей и построили хижину, перегородив ее на три
комнаты. Вести хозяйство должна была Эдит Нелсон. Мужчины должны были искать
золото, что они и делали, и находить его, что они тоже делали. Впрочем,
добыча оказалась не так уж велика: они напали на небольшую россыпь, и день
упорного тяжелого труда приносил каждому от пятнадцати до двадцати долларов.
Короткое лето Аляски длилось в этом году дольше обычного, и золотоискатели
все откладывали свое возвращение в Скагуэй, а потом возвращаться было уже
поздно. Сначала они договорились с индейцами, которые каждую осень
отправлялись вдоль побережья со своими товарами. Сиваши ждали белых людей до
последней минуты, а потом уплыли одни. Теперь не оставалось ничего другого,
как снова ждать подходящего случая. Тем временем прииск был выработан и
сделан запас дров на зиму.
Бабье лето все длилось и длилось, а затем под вой и свист метели на
Аляску ворвалась зима. Она подкралась однажды ночью, а когда поутру
золотоискатели проснулись, за окнами завывал ветер, мела поземка и в лужах
замерзла вода. Буран сменялся бураном, а в промежутках между ними воцарялась
тишина, нарушавшаяся лишь шумом прибоя на пустынном берегу, где кромкой
белого инея оседала на песок морская соль.
В хижине дела шли неплохо. Золота нарыто было на восемь тысяч долларов,
и старателям не приходилось жаловаться. Мужчины соорудили себе лыжи, ходили
на охоту и пополняли запасы кладовой свежим мясом, а вечера коротали за
нескончаемыми партиями в вист или в педро.
Когда работы на прииске прекратились, Эдит Нелсон возложила топку печей
и мытье посуды на мужчин, а сама штопала им носки и латала одежду.
В маленькой хижине не слышно было ни ссор, ни мелочных пререканий, ни
жалоб, и обитатели ее нередко говорили друг другу, что им повезло. Ганс
Нелсон был человек добродушный и покладистый, а Эдит с первого дня
знакомства неизменно вызывала в нем восторг своим умением уживаться с
людьми. Харки, худой, долговязый техасец, отличался удивительной
незлобивостью, несмотря на свой замкнутый и молчаливый характер. Он свято
верил в то, что золото под землей непрерывно растет, и, пока никто не
пытался этого оспаривать, вел себя вполне сносно. Четвертый обитатель
хижины, Майкл Деннин, своим ирландским юмором немало способствовал всеобщей
бодрости и веселью. Это был рослый детина, могучего сложения, склонный к
внезапным вспышкам гнева по самому пустячному поводу, но никогда не терявший
присутствия духа в тяжелую минуту. Пятый, и последний, Дэтчи, был, как
говорится, душой общества. Он охотно позволял над собой подтрунивать и готов
был на все, лишь бы повеселить компанию. Казалось, целью своей жизни он
поставил смешить людей. Ни одна сколько-нибудь серьезная размолвка не
омрачала мира, царившего в хижине. За недолгое северное лето каждый из
золотоискателей сделался обладателем тысячи шестисот долларов, и чувство
довольства и благополучия не покидало их.
А затем пришло Неожиданное. Они только что сели завтракать. Было уже
восемь часов (с прекращением работ на прииске к завтраку стали собираться
позднее), но на столе еще горела свеча, вставленная в горлышко бутылки. Эдит
и Ганс сидели друг против друга. Между ними, спиной к двери, поместились
Харки и Дэтчи. Место напротив было свободно, Деннин еще не пришел.
Ганс Нелсон взглянул на пустой стул, покачал головой и сказал, неуклюже
пытаясь сострить:
— Деннин, как всегда, первый за столом! Странно. Уж не хворь ли какая
напала на беднягу?
— Где Майкл? — спросила Эдит.
— Поднялся ни свет ни заря и ушел куда-то,— ответил Харки.
На лице Дэтчи заиграла лукавая улыбка. Он старался показать, что ему
известно, почему Деннина нет за столом, а когда у него потребовали
объяснения, напустил на себя таинственный вид. Эдит заглянула к мужчинам в
спальню и вернулась. Ганс вопросительно посмотрел на нее. Она покачала
головой.
— Он еще никогда не опаздывал к столу,— заметила она.
— Ничего не понимаю,— сказал Ганс.— У него всегда был волчий
аппетит.
— Беда, беда! — сказал Дэтчи, сокрушенно покачивая головой.
Отсутствие товарища уже начинало их забавлять.
— Вот ведь несчастье! — не унимался Дэтчи.
— Что такое? — спросили все хором.
— Бедный Майкл! — послышался в ответ унылый возглас.
— Да что с ним стряслось? — спросил Харки.
— Бедный Майкл забыл, что такое голод,— причитал Дэтчи.— Он растерял
весь свой аппетит. Жратва его теперь не интересует.
— Ну, глядя на него, этого не скажешь: уплетает так, что за ушами
трещит,— заметил Харки.
— Ах, это просто из вежливости, чтобы не обидеть миссис Нелсон,—
тотчас возразил Дэтчи.— Уж будьте покойны, я-то знаю… Нет, это ужасно!
Почему его нет за столом? Потому что он ушел. А куда он ушел? Нагуливать
аппетит. А как он нагуливает аппетит? Бегает босиком по снегу. Будто я не
знаю! Все богачи бегают босиком по снегу, когда хотят поймать аппетит,
которого и след простыл. У Майкла тысяча шестьсот долларов, он стал богачом.
И у него пропал аппетит. Вот он и бросился за ним в погоню. Откройте только
дверь, и вы увидите на снегу следы его босых ног. А вот аппетита вы не
увидите. В том-то все и горе. Но когда Майкл догонит аппетит, он схватит его
в охапку и придет завтракать.
Все хохотали, слушая болтовню Дэтчи. Смех еще не замер, как отворилась
дверь и вошел Деннин. В руке он держал двустволку. Все уставились на него, а
он поднял ее к плечу и выстрелил два раза подряд. При первом выстреле Дэтчи
ткнулся головой в стол, опрокинув кружку с кофе и окунув желтую копну волос
в тарелку с кашей; лбом он прижал к столу край тарелки, и она поднялась
торчком под углом в сорок пять градусов. Когда грянул второй выстрел, Харки
уже успел вскочить на ноги. Он рухнул на пол ничком, прохрипел: <О господи!>
— и затих.
Так пришло неожиданное. Ганс и Эдит оцепенели. Они словно приросли к
своим стульям и, как завороженные, смотрели на убийцу. Он был плохо виден
сквозь дым, наполнивший комнату. И в воцарившейся тишине слышно было только,
как стекает на пол кофе из опрокинутой кружки. Деннин открыл затвор и
выбросил пустые гильзы; одной рукой держа двустволку, он сунул другую в
карман за патронами.
Он уже вкладывал их в ствол, когда Эдит Нелсон пришла в себя. Ясно
было, что Деннин намеревался теперь пристрелить ее и Ганса. В такую
чудовищную, непостижимую форму облеклось на этот раз неожиданное, что на
несколько секунд оно совсем ошеломило Эдит, парализовало ее волю. Но она тут
же очнулась и вступила с ним в борьбу. Да, она вступила в борьбу с
неожиданным, прыгнув, как кошка, на убийцу и вцепившись обеими руками ему в
ворот. Она столкнулась с убийцей грудь с грудью, и под тяжестью ее тела он
невольно попятился назад. Не выпуская ружья из рук, он старался стряхнуть ее
с себя. Но это было нелегко. Ее крепкое, мускулистое тело обрело кошачью
цепкость. Перевесившись всей тяжестью на один бок, она сильным рывком чуть
не повалила Деннина на пол. Но он выпрямился и бешено рванулся в другую
сторону, увлекая за собой Эдит. Ее ноги отделились от пола и описали в
воздухе дугу, но она крепко держалась за его ворот и не разжимала пальцев. С
размаху налетев на стул, она упала, повалила на себя Деннина, и, вцепившись
друг в друга, они покатились по полу.
Ганс Нелсон вступил в борьбу с неожиданным на полсекунды позже жены.
Его организм был менее восприимчив, его мозг и нервы реагировали медленнее,
и прошло лишних полсекунды, прежде чем он осознал все, что произошло, принял
решение и начал действовать. Эдит уже кинулась на Деннина и вцепилась ему в
горло, когда Ганс вскочил со стула. У него не было ее холодной решимости; он
не владел собой от бешенства, от слепой, звериной ярости. Вскочив на ноги,
он издал какой-то странный звук — не то рев, не то рычание. Деннин уже
рванул Эдит в сторону, когда Ганс все с тем же диким рычанием двинулся к ним
и настиг их в ту минуту, когда они повалились на пол.
Ганс бросился на упавшего Деннина и бешено замолотил по нему кулаками.
Он бил и бил, словно молотом по наковальне, и когда Эдит почувствовала, что
тело Деннина обмякло, она разжала пальцы и отползла в сторону. Она лежала на
полу, тяжело дыша, и наблюдала за дракой. Град ударов продолжал обрушиваться
на Деннина, но тот, казалось, не замечал их. Он даже не шевелился. Наконец
Эдит поняла, что Деннин потерял сознание. Она крикнула Гансу: <Перестань!>
Крикнула еще раз, но Ганс не слышал. Тогда она схватила его за руку, но он и
тут не обратил на нее внимания.
То, что сделала затем Эдит Нелсон, не было продиктовано рассудком. Ею
руководили не жалость, не покорность заповеди <Не убий>. Безотчетное
стремление к законности, этика расы, вкоренившаяся с детских лет,— вот что
побудило Эдит Нелсон броситься между мужем и Деннином и прикрыть своим телом
беззащитное тело убийцы. Не сразу осознал Ганс Нелсон, что бьет свою жену;
наконец удары прекратились. Эдит оттолкнула Ганса от Деннина, и он
подчинился ей, как свирепый, но послушный пес подчиняется хозяину, когда тот
гонит его прочь. Да, Ганс Нелсон был похож на цепного пса: ярость,
клокотавшая в нем, звериным рычанием вырывалась из горла, и он снова и снова
делал попытку броситься на свою жертву. Но всякий раз Эдит быстро заслоняла
Деннина собственным телом. Все дальше и дальше отталкивала она Ганса от
Деннина. Еще никогда не видала Эдит своего мужа в таком состоянии. Он внушал
ей страх. Даже Деннин в разгар их схватки не был ей так страшен. Она не
могла поверить, что это взбесившееся существо — ее муж, Ганс, и
содрогнулась, почувствовав безотчетный ужас перед ним, словно это был дикий
зверь, каждую минуту готовый вцепиться ей в руку. С минуту Ганс еще
колебался — он то порывался вперед, одержимый упрямым стремлением снова
броситься на свою жертву, то отступал, боясь ударить жену. Но она так же
упрямо преграждала ему путь, пока наконец к нему не вернулся рассудок,
заставив его смириться.